В лучшем из всех капиталистических миров цель фондовой биржы заключается в том, чтобы снабжать промышленное развитие ресурсами с помощью спекулятивной игры, повторные партии которой разыгрываются впоследствии в «реальной экономике». А как же быть с Интернетом? С 1995 по 2000 на развитие этой инфраструктуры выделялись огромные объёмы финансовых  средств по всему миру; сегодня кризис, вызванный переизбытком ресурсов, рассматривается как бедствие. Но история коварна, и результатом бума интернет-компаний стало высвобождение больших объёмов частных средств на развитие виртуального публичного пространства, в котором люди могут противостоять крупным корпорациям на их собственной территории – то есть, в царстве транснациональных обменов. Биржевые спекулянты конца двадцатого века задавались вопросом: «Существует ли предел той прибыли, которую можно получить, используя Интернет?» Те же, кто работает на виртуальную экономику, или те, кто страдает от её эффектов, увлечены гораздо более бурными размышлениями: «Сможем ли мы действительно построить сетевое сопротивление корпоративному капитализму?»

 

В то время как движения несогласных пытаются подавить с помощью всё новых «анти-террористических» кампаний, этот последний вопрос является своевременным, как никогда. Среди предполагаемых ответов может быть и изменения законодательства, и переориентация самого курса технологического развития [1]. Но только культура и искусство предлагают ответы первостепенной важности. Именно эти сферы наиболее тесно связаны с субъективной способностью к сопротивлению. А само сопротивление имеет историю и большой запас различных уловок. Тех, которые и будут рассмотрены в поисках ответа на вопрос, который может оказаться самым важным: «Может ли виртуальный класс действительно избежать господства идеологии эластичной личности?»

 

От Тейлора и Форда до Сталина и де Голля, главным противником радикальных левых в двадцатом веке была рационализирующая власть. В заводских цехах и в армейских казармах регламентирование и иерархическая пирамида были архетипами угнетения. Начиная с 1930-ых авторитаризм утвердился и на Востоке, и на Западе, ему была присуща логика, которая сводила вместе войну, труд и бюрократию. Теоретики Франкфуртской школы первыми проанализировали эту ситуацию.

 

Оригинальность Франкфуртской школы заключается в комбинировании идей Маркса и Фрейда с целью исследовать мазохистское либидо индустриальной экономики. Такой подход означал не только выход за пределы принципа удовольствия. Начиная с 1930-ых предметом исследований представителей Франкфурсткой школы стала смена парадигмы: новая форма политико-экономического господства, запускавшая свои социальные щупальца глубоко в душу. Ликвидации буржуазного индивидуализма девятнадцатого века и возникновению государства с централизованным планированием наряду с тотально мобилизированным промышленным обществом (factory society) на субъективном уровне соответствовал феномен, названный ими авторитарной личностью. Эту фашистскую структуру характера они понимали как «новый антропологический тип». Его чертами были несгибаемый консерватизм, покорность, противостояние всему субъективному, стереотипность, гиперболизированная озабоченность сексуальными скандалами, акцентуация на власти и проекции подсознательных импульсов [2].

 

Теоретики Франкфуртской школы занимались анализом авторитарного поведения в 1940-ых и 1950-ых изнутри американского государственного капитализма. Беженцы, получившие прибежище в стране свободы, они осуждали всё более углубляющееся порабощение инструментальным разумом, в частности, с помощью мягкого принуждения индустрии культуры. К середине 60-ых  критика дисциплинарного общества стала широко распространённой. Нам известны новаторские формы разгоревшегося тогда бунта против сил стандартизации: от кампаний за свободу слова и протестов против призыва до райхеанского группового секса, акций Provo, dérive ситуационистов [3] и ЛСД, - всё то, что Маркузе назвал «вспышками массового сюрреализма». На более глубоком уровне это было утверждением субъективности, идентичности, сексуальности, - личного, которое есть политическое. Поэтика сопротивления распространялась в обществе и приближала упадок регламентирования, бюрократий государства благосостояния, концепций массового потребления и заводской дисциплины. Но можем ли мы себе представить, в какой степени произошедшая тогда трансформация способствовала формированию сегодняшней политико-экономической системы?

 

Ответом на кризис 1960-ых и 70-ых стал общественный порядок, принявший к сведению избранные элементы старой критики. В развитых странах в течение последних двадцати лет возникла новая парадигма, отличительными чертами которой являются специфический режим производства, потребительская идеология и механизм социального контроля, - интегрированные в единый геополитический порядок. На протяжении почти двух десятилетий это развитие оставалось в основном неосознаваемым, невидимым, неназываемым. Всё это время прогрессивные движения питались устаревшими идеями, интеллектуалы были бесполезными, и не было никакой альтернативы. Сегодня практически везде начинают обнаруживаться линии разломов. Люди начинают осознавать, что Новый Мировой Порядок означает угнетение не только по краям, в так называемых «развивающихся странах». Им был создан новый режим эластичной рабочей силы, который ответственен за эксплуатацию и растущее отчуждение больших групп населения, даже в тех местах странах, которые считаются богатыми. Сама сущность повседневной культуры «на свой страх и риск» (freelance), переполненной персональными компьютерами, мобильными телефонами и всеобщим номадизмом [4] такова, что позволяет технологии контроля постоянно возобновлять свои силы. Победа в экономической игре сегодня приносит высокую награду. Пришло время изобретения идеологии эластичной личности.     

Новые парадигмы оказываются принятыми потому, что они работают. То, как они становятся способами контроля, можно увидеть только в ретроспективе. Эластичность была чрезвычайно позитивной идеей в Калифорнии в 1970-ых, когда была изобретена культура микроэлектроники. Полярная противоположность несгибаемым 1950-ым: открытость к другим, телесный опыт, самовыражение, импровизация, ниспровержение иерархий и дисциплины. То были утопические дни Бакки Фуллера (Bucky Fuller), Грэгори Бейтсона (Gregory Bateson) и Whole Earth Catalog: никому бы и в страшном сне не приснилось, что «Экология разума» (“An Ecology of Mind”) превратится в инструмент менеджмента. Но более свободный и творческий образ жизни не только означал возникновение абсолютного нового ассортимента продуктов, способствующих стимулированию потребления. В Калифорнии, а в конечном счёте и в большинстве стран развитого мира, новая культура, казалось, вот-вот должна была разрешить социальные конфликты, ставшие препятствием для фордистских индустриальных режимов.

 

Обратим внимание на то, как это рассматривала Трёхсторонняя комиссия в отчёте за 1975 год «Кризис демократии» (“The Crisis of Democracy”) [4]. Речь в нём шла о странах Третьего мира, которые использовали силы национально-освободительных движений, чтобы устанавливать более высокие цены на свои ресурсы, в то время как США проиграли войну в Индокитае. В отчёте упоминалась также резкое снижение прибыли на капитал, сопровождаемое ростом количества «диких» забастовок и впервые давшими о себе знать глобальными экологическими проблемами. Но, что хуже всего, огромные послевоенные инвестиции в национализированную систему образования, которая, как задумывалось, должна была соответствовать потребностям технологичной экономики в знаниях, неожиданно привели к обратным результатам, и, как оказалось, поддержали зарождение сопротивления капитализму и бюрократии, альтернативных ценностей и требований всё больших благ и национализаций. Оставалось только объединить эти новые требования по отношению к государству благосостояния с традиционными требованиями рабочего класса, - и начался кризис. В глазах представителей элиты, входивших в Трёхстороннюю комиссию, их страны становились «неуправляемыми», там имел место «избыток демократии» – как мерзко выразился Сэмюэл Хантингтон. Та систематическая критика, первопроходцами которой были представители Франкфуртской школы, достигла своего пика в середине 1970-ых. Начиная с этого момента авторитарная система начала учиться у своего внутреннего врага.

 

Трансформация длилась десятилетие. Золотой век нео-менеджмента начался в середине 1980-ых, когда объединённые в профсоюзы рабочие были заменены роботами, а поиски неквалифицированной рабочей силы переместились за границу. Деятельность корпораций и финансовые потоки вышли за национальные границы, предполагавшие регулирование и перераспределение, чрезмерные, с их точки зрения. Тройным вызовом для менеджеров было ведение учёта дистанционной рабочей силы, поиск возможностей для глобального маркетинга и дистрибуции, и, прежде всего, создание культуры – и идеологии, - которая заставила бы молодёжь загореться желанием стать частью этого нового механизма. Ключевым понятием этой эпохи была «эластичность». 

 

Социальная система должна была приручить и направить в другое русло требования автономии, самовыражения и смысла; она должна была превратить сами эти требования в новые способы контроля. Французские социологи Болтански и Чьяпелло показали всю важность процесса кооптации того, что они назвали «художественной критикой», требующей мобильности, спонтанности, ослабления иерархий, короче говоря, уничтожения отчуждения – по крайней мере для «творческих личностей» [5]. Пирамида иерархии должна была быть заменена везде, где это возможно, социальной формой сети-сообщества (network). Но важный аспект такого решения был откровенно технологическим. Волшебный ответ на все те вопросы, с которыми столкнулись правящие элиты 1970-ых, оказалось, заключался в устройстве для осуществления коммуникации, машине, объединившей язык и образы: в персональном компьютере, подключённом к сети. Для теоретиков критического направления 1960-ых IBM был инструментом и символом дисциплинарной бюрократии. Теперь компьютер превратился в орудие освобождения.

 

 

Свобода всегда была волшебным заклинанием неолибералов, от Хайека и Чикагской экономической школы до правых либертариев и института Като. В их теориях она постоянно отождествляется с экономической инициативой. На левом фланге экономику традиционно рассматривали как противоположную искусству, точно так же как сам акт продажи противоположен спонтанности подарка. Но оказалось, что эстетические стратегии контркультуры: различие и инаковость, ризома, пролиферация идентичностей, – могут быть облагорожены и пущены в дело в семиотической экономике, где объектом продажи являются образы и знаки. Такая экономика стала возможной благодаря телематике - системе, соединяющая средства связи и вычислительную технику. Сетевая (networked) интерактивность должна была поместить всю эту новую алхимию кооперативного производства в те же самые глобальные каналы, которые уже работали для финансовой экономики. Благодаря чему исследования и изобретения могли бы происходить непосредственно в рамках циклов производства и дистрибуции.

 

Лэптопы, дорожные портативные компьютеры, освободили индивидов для психической и духовной мобильности: но они также могут быть использованы как инструмент контроля за дистанционной рабочей силой. Они миниатюризировали доступ к продолжающей существовать бюрократии, в то же время открывая частные каналы доступа к развлечениям, медиа и в царство «воображаемого» капитала - спекулятивную экономику, подпитывающуюся разрушением публичной сферы. Лэптопы стали также наиболее подходящим инструментом для учёта всех видов культурного производства как товара, мультимедиа. В этом заключался способ развития, призванный разрешить, или по крайней мере послужить оправданием для всего набора проблем, полученных  в наследство от 1960-ых, в частности, баталий по поводу государства благосостояния. Поэтому вовсе не удивляет то, что правительства и корпорации начали активно продвигать миф эластичности. Можно сказать, что возникающий «виртуальный класс» - включающий в себя производителей от культуры, ремесленников цифровой эпохи, прозьюмеров [6], - слепо наткнулся на него.

Как работает культура/идеология? Сегодня война популярна, как никогда, так давайте же будем использовать военные метафоры. Избранным оружием во времена Холодной войны был ICBM (межконтинентальная баллистическая ракета): огромный, никогда не используемый гигант, который без конца попадал под огонь деконструкции критиков фалло-лого-центризма. Новый Мировой Порядок стартовал, вооружённый более практичным устройством поменьше: крылатой ракетой. Такой тип вооружения постоянно находится в использовании, и не только в районе военных действий. С расцветом эпохи Звёздных войн – это имя носит одновременно Стратегическая оборонная инициатива и фильм Лукаса, – военно-увеселительный комплекс стал частью повседневного опыта.

 

«Похоже, розничная торговля не остановится ни перед чем, ради того, чтобы привлечь покупателей», - гласит статья 1997 года под названием «Звёздные войны нацелены на покупателей»  (“Star Wars turns on to Shoppers”), цитируемая Се Цунг Леонгом (Sze Tsung Leong) в «Гарвардском справочнике по шоппингу» (“The Harvard Guide to Shopping”).  «Доказательством этому служит Safeway, компания, с недавнего времени использующая систему искусственного интеллекта от IBM под названием AIDA (информационная архитектура для искусственного интеллекта) которая изначально разрабатывалась для обнаружения и идентификации советских ракет в космосе, а теперь используется… для того, чтобы анализировать информацию о моделях потребления и детализировать покупательную способность постоянных клиентов».

 

 

«Массовый маркетинг, какими бы ни были его намерения и цели, мёртв» – пишет гуру бизнеса Арт Вайнстайн (Art Weinstein) в работе “Сегментация рынка” (“Market Segmentation”). «Вся власть отныне принадлежит … маркетингу с чётко просчитанными целями. Посредством фокусирования на каждом небольшом, но прибыльном сегменте рынка устанавливаются более сильные связи между компанией и потребителем. В случае высокотехнологичных продуктов пользователи могут, фактически, открывать для компаний новые рынки – потребители становятся наладчиками собственного индивидуального процесса потребления (customizers)». Когда устройства обратной связи непосредственно встроены в цикл дистрибуции, источники желания становятся напрямую доступными для корпоративного мониторинга. Так что вы можете помочь усовершенствовать свою собственную систему внутреннего управления. 

 

До недавнего времени такие нововведения казались до уютного двусмысленными: всего лишь вызывающая раздражение цена за увеличившиеся свободы. Но, учитывая помешательство на безопасности после 11 сентября, всё начинает выглядеть по-иному. Оказалось, что подлинным стимулом представлять и искать творческие пути для использования нового оборудования является страх перед исключённым другим, а также императив безжалостного расширения и усовершенствования системы. Система действительно поставлена под угрозу, и не только суицидальным терроризмом: коллапс «новой экономики», растущие протесты против неолиберальной глобализации, революция против МВФ в Аргентине… Наилучшее решение – это тотальная мобилизация, переход на военное положение. 11 сентября оказалось тем шансом, который нельзя было не использовать – шансом для укрепления новой парадигмы на всех уровнях.  

 

Американский художник Джордан Крэндэлл пролил свет на милитаризированный характер принуждения в системе с сетевой структурой. Он начинал работать с наследием 1970-ых: экспериментирование, кооперация, перформанс, построенный на взаимодействии, корректировка на присутствие других в виртуальном пространстве. Однако в 1998 он нанял независимого подрядчика, работающего на военно-промышленный комплекс, который помог ему разработать просчитывающее движения программное обеспечение, алгоритмы которого на видеоизображении представлены в виде жутковатого зелёного рисунка вокруг тел. Последовавшие выставки, “Drive” и “Heat-Seeking” были законченными исследованиями психосексуальной зависимости между видением и бытием видимыми посредством новых технологий, используемых одновременно в гражданских и военных целях [7].

 

В тексте, недавно опубликованном в Nettime «Нащупывая спусковой курок» (“Fingering the Trigger”), описывается, как ЦРУ использовало оборудованный камерой и ракетами беспилотный самолёт «Хищник» для того, чтобы обстрелять подозрительного мужчину-афганца, который, как оказалось, рылся на свалке в поисках металлолома. «Мы выстраиваем в одну линию глаз, видоискатель и мишень в акте прицеливания», - пишет Крэндэлл. «Но и нас берут на прицел, в актах бытия видимыми происходит процесс нашего конституирования. Системы контроля и анализа, в которых размещается наше тело…  воспринимают нас как сгустки информации, материальности и поведения, и используют язык слежения, профилирования, распознавания, позиционирования и прицеливания…. В рамках возникающих сетей визуализации никто никогда не может знать, на какой действительно он «стороне», так как видящий переключается на то, что видимо, а прицеливающийся - на то, что под прицелом». Крэндэлл полагает, что новая сексуальность встроена в комплекс тело-машина-образ; отсюда образ мужчины-солдата, «нащупывающего спусковой курок».

 

Всё это помогает нам увидеть то, что лёгкие деньги и плюрализм времён Клинтона держали сокрытым: очертания социальной патологии. Она имеет авторитарный оттенок, как и всё то, что использует военную силу. Но она не производит бездумное стереотипное поведение, ассоциируемое нами с фашизмом 1930-ых (или сегодня с Ле Пэном). То, что описывает Крэндэлл – это чрезвычайно интеллектуальный проект, в частности, благодаря индивидуализации: слежение, распознавание, установление желания, объединение образа и выражения - успешно связывает индивида и социальное целое. Новый фашизм обнаруживает сложный, динамичный порядок, где есть место для субъективных различий, перспективного анализа, jouissance (наслаждения) и даже шизофренического экстаза. Он интегрирует индивидуализм сетевой структуры.

Артур Крокер (Arthur Kroker) уже давно подозревал об этом. Почти десятилетие назад он и Вайнстайн писали о «либеральном фашизме» «виртуального класса»: технологической элиты, движимой собственническим индивидуализмом, интересы которой пересекаются с интересами финансового истэблишмента, милитаризированного государства и больших корпораций. Но, как и все нео-ситуационисты на поводу у Бодрийяра, Крокер мучается идеями «упадка Запада» и гипнотической силы оцифрованного образа: «Виртуальный класс населён потенциальными астронавтами, которые никогда не были на луне», - гласит фрагмент из “Data Trash”. «Они не так уж легко соглашаются с критикой этого нового проекта «Аполлон», связанного с телесной телематикой (body telematic)».

 

Несомненно, это соответствовало истине в 1994 году, когда был написан текст Крокера. Но распространение массового доступа в Интернет, проталкиваемого в силу соответствия потребностям глобализированного менеджмента, и прославляемого везде в качестве катализатора технологического развития, сделало виртуальную территорию открытой для политической критики и социальных движений. В последние годы уходящего тысячелетия обычные граждане начали заниматься исследованием транснационального пространства, которое ещё недавно было прерогативой элит. Одна из главных задач, начиная с поздних 1990-ых, заключалась в том, чтобы нанести на карту новые способы господства, с целью увидеть за эффектным потоком образов (и финансовой информации) планетарное разделение труда. Ещё одна задача, возможно, менее доступная для широкой публики, но решающая для борьбы, обозначилась в 1999 в Сиэтле: создать поэтику сопротивления, виртуальную классовую борьбу, наряду с реальной, которая никуда не исчезла.

 

Например, ААА, основанная в 1995 с пятилетней миссией: основать планетарную сеть, которая положила бы конец монополии корпораций, правительств и военных над путешествиями в космос [*1]. «Ассоциация Автономных Астронавтов» – это своего рода множественное имя, свободно изобретённая идентичность. Забудьте о Луне: «Верни себе звёзды» (“Reclaim the Stars”) - провозгласили они 18 июня 1999 во время «Карнавала против капитала». Идея состояла в том, чтобы создать не арт-группу, но социальное движение – коллективный фантом, действующий на глобальном уровне. «В отличие от множественного имени, ограниченного художественными практиками, коллективный фантом действует в рамках гораздо более широкого контекста популярной культуры, и может быть использован как орудие классовой войны», - говорит астронавт из отделения ААА южного Лондона, в тексте под названием «В противостоянии культуре зомби» (“Resisting Zombie Culture”) [8].

 

Один из аспектов этого проекта заключался в картографировании инфраструктуры и идентификации оборудования искусственных спутников, соединяющего коммуникации во всемирную сеть. Ещё один был в том, что Конрад Бекер (Konrad Beker) назвал e-scape (электронное спасение). «Взломать двери будущего – это значит завладеть многомерными картами, позволяющими открыть новые выходы и прибежища в гиперпространстве; тут необходимы паспорта с разрешением путешествовать по ту сторону нормативной глобальной реальности – по направлению к параллельным культурам и невидимым нациям, - и хранилища запасов для бродяг на дорогах, покоряемых ими с помощью революционной практики полёта без определённой цели». Рикардо Балли (Ricardo Balli) развивает идею того, чем может быть галактический фантом: «Нам не интересно отправиться в космос, чтобы быть авангардом грядущей революции: ААА создаёт научную фантастику настоящего, которая может быть прежде всего инструментом конфликта и радикального антагонизма»[9].

 

Эти идеи кажутся фантастичными, но речь идёт о реальных ставках: вообразить политического субъекта в рамках виртуального класса, и, следовательно, в рамках экономики культурного производства и интеллектуальной собственности, которые парализовали поэтику сопротивления. Например, Лютер Блиссет, загадочный ямайский футболист, которого Британия променяла Италии. Его имя хоть и не стало знаменитым среди фанатов футбола, зато превратилось в распространённую подпись, - он стал «автором» книги «Захватчики разума: Как трахнуть медиа» (“Mind Invaders: Come fottere i media”). В ней, между байками Рэя Джонсона и мэйл-артом, Блиссет находит время для своеобразной политико-эстетической теории: «Я мог бы просто сказать, что множественное имя - это щит против попытки упрочившейся власти распознать и индивидуализировать врага, оружие в руках тех, кого Маркс иронично назвал «худшей половиной» общества. В «Спартаке» Стэнли Кубрика каждый из поверженных и захваченных в плен Крассом рабов заявляет, что он и есть Спартак, точно также как каждый из сапатистов – Маркос, а я и все мы - Лютер Блиссет. Но этого мало, так как коллективное имя имеет также фундаментальную валентность, в той мере, в какой его цель – сконструировать открытый миф, эластичный и поддающийся переопределению в сети-сообществе…» [10].

 

«Открытый миф» под названием Лютер Блиссет – это игра с персональной идентичностью, как и футбол на трое ворот, организованный ААА: это способ таким образом изменить социальные правила, чтобы группа могла начать двигаться одновременно в нескольких направлениях. Эта «фундаментальная валентность» лежит в самом основании движения против глобализации. Только подумайте о том, как названия вроде Ya Basta [*2], Reclaim the Streets [*3], Kein Mensch ist Illegal [*4] распространились по мировым сетям-сообществам социального взаимодействия. Эти названия можно рассматривать не как категории или идентификационные метки, но как катализаторы, как отправные пункты, какими стали, например, белые комбинезоны (tute bianche), впервые появившиеся в северо-восточной Италии. «Tute Bianche – это не движение, это инструмент, который задумывался в рамках боле широкого движения социальных центров, и отдан в распоряжение ещё более широкого глобального движения», – пишет Ву Минг І во французском журнале Multitudes (# 7). Этот “инструмент” был изобретён в 1994, когда мэр Милана Форментини приказал начать выселение социального центра-сквота и заявил: «С сегодняшнего дня сквотеры будут не более чем призраками, блуждающими по городу!» Но уже на следующей демонстрации объявилась целая толпа призраков в белом. Возникла новая возможность для коллективного действия: «Кто угодно волен носить белый комбинезон, если он имеет в виду этот “стиль”, даже если и трансформируя при этом связанные с ним способы выражения: прагматичный отказ от дихотомии насилия/ненасилия; отсылка к сапатизму; отказ от опыта двадцатого века; обращение к символической сфере противостояния».

 

Однако происходят странные вещи, объясняет Ву Минг в другом тексте: «Кто-то риторически противопоставил белый комбинезон и синий комбинезон, используя первый как метафору рабочей силы пост-фордистской эпохи. Он символизирует эластичные, «ненадёжные» и временные рабочие места, предоставляемые рабочим, которым боссы не позволяют пользоваться правами и быть представленными профсоюзами» [11]. Во времена всей этой политики, классовой неопределённости и откровенной игры словами Tute Bianche попали в самую точку. Техника «защищённого прямого действия», позволяющая участникам протестов, защищённым смешными подбитыми одеяниями, не бояться ударов полицейских, – была способом заполонить не только экраны медиа, но прежде всего умы сотен тысяч других людей. Они собрались вместе в Генуе в июле 2001, чтобы начать реальные политические переговоры в стране, задыхающейся от неофашистского консенсуса.

 

Ещё один пример эффектов, вызванных смешением идентичностей – это Yes Men [*5] с их “хамелеонскими” выступлениями в качестве представителей Всемирной Торговой Организации. Речь идёт о двух актёрах, чьи имена не так уж трудно узнать. Скажи «да» неолиберальной идеологии! – это можно представить в виде невероятной сатиры, как это произошло, когда самозванец-представитель ВТО «Хэнк Нэрди Унру» продемонстрировал вполне логичное, несмотря на всю фантастичность «Приложение для Визуализации Наёмного Работника», - телематическое устройство для надзора за рабочими в форме метрового золотого фаллоса [12]. Никому пока не удалось придумать лучшую карикатуру на эластичную личность. Но что за сатира вступает в силу, когда Kein Mensch ist Illegal принимают неолиберальную идеологию всерьёз, и провозглашают, что все границы должны быть открыты для каждого? Подобно огненным раскрашенным маскам, которые носили сотни протестующих в Квебеке, сегодняшние скоординированные (networked) протесты имеют два лица: смех открытой коммуникации или насилие заткнутых ртов за железной сеткой ограждения. И оба они являются подлинными лицами современного политического противостояния.

Несомненно, миллионы «эластичных» работников всего мира живут с заткнутым ртом, – немые, – без голоса и надежды на спасение. Но когда возросло использование Интернета, и люди осознали его коммуникационную мощь и для организации, и для низвержения господ, «транснациональная публичная сфера», ещё недавно открытая только для корпораций и их правительств, претерпела глубокую метаморфозу. Электронный e-scape – новая форма стратегии выхода, исход с национального пространства, – стал условием для доступа к политическому голосу, а далеко не его противоположностью [13]. Несогласие стало виртуальным в конце 1990-ых в Делёзовском смысле: виртуальность как инкубационный период, как реальность, ожидающая своей манифестации, как потенциальная взлётная площадка на пути к иным пространствам противостояния.

 

Виртуальный класс в этом смысле, или виртуальные работники – мне всегда больше нравилось употреблять понятие networkers (сетевые работники) – не могут представлять всё остальное население земного шара. Не существует универсального субъекта для репрезентации, когда индивид, предполагаемый обладатель прав человека, всё больше и больше становится мишенью технологических и идеологических манипуляций. Но активное неразличение идентичности начало распространяться, став новым отправным пунктом; художественный опыт использования множественных имён указывает на один из возможных путей к восстановлению коллективной автономии. В одном из своих недавно написанных текстов итальянский философ Паоло Вирно полагает универсальное в доиндивидуальном эстетическом и лингвистическом опыте, в безличности восприятия и циркулирующего языка. Хаотичное многоголосье публичного пространства в последствии становится ландшафтом, но не оборонительного индивидуализма, а развёртывающихся путей к индивидуации: «Сингулярность вовсе не регрессирует, а усовершенствуется и достигает вершины в совместном действии, во множественности голосов, короче говоря, в публичной сфере» [14].

 

Все те конфликты, разгоревшиеся в университетах в 1960-ые, сместились сегодня в глобальное пространство знания, чья природа как публичной сферы является предметом ожесточённого спора. Будут ли сетевые структуры формировать пространство кооперации или пространство усиленного контроля? Если новые политические голоса подтвердят уход со сцены идеологии эластичной личности и отказ от либерального фашизма, тогда бурные спекуляции конца 1990-ых не прошли даром, какими бы ни были множественные имена приложивших к ним свои усилия. 

 

 

 

----------------------------

 

[1] О тесной взаимосвязи легальных и техническиих аспектов Интернета см.: Lawrence Lessig, The Internet Under Siege (http://www.foreignpolicy.com/issue_novdec_2001/lessig.html)

 

[2] Theodor Adorno et. al., The Authoritarian Personality (New York: Harper, 1950). (По-русски: Адорно Т. Авторитарная личность.- М., 2001.). Более потробное рассмотрение теорий авторитаризма и их диалектической инверсии в наше время в тексте: Brian Holmes, The Flexible Personality  (www.noemalab.co./sections/ideas/ideasarticles/holmespersonality.html)

 

[3] dérive (фр.) – отклонение от курса, дрейф. В ситуационизме - экспериментальная поведенческая установка, направленная на выявление принципов урбанистского общества.

 

[4] Трёхсторонняя комиссия (Trilateral Commission) – частная организация, созданная в 1973 г. по инициативе Дэвида Рокфеллера, в которую вошли более 300 представителей элиты Европы, Японии и Северной Америки (среди них такие сильные мира сего, как Билл Клинтон, Джордж Буш-старший, Джимми Картер, Збигнев Бжезински, Дик Чейни, Генри Киссинджер, Питер Сазерленд). Европейским докладчиком для «Кризиса демократии» был французский социолог Мишель Крозье (Michel Crozier), автор важной книги под названием La sociètè bloquèe («Заторможенное общество»). Докладчик от США, Сэмюэл Хантингтон и сегодня  продолжает гнуть свою линию в том же духе.

 

[5] См.: Luc Boltanski et Eve Chiapello, Le Nouvel esprit du capitalisme (Paris: Gallimard, 1999).

 

[6] prosumer (англ.)– слово гибрид, составленное из слов “producer” (производитель) или “professional” (профессионал) и слова ”consumer” (потребитель). Это понятие было изобретено футурологом Э. Тоффлером, который в книге «Третья волна» (1980) предсказывал размывание и объединение ролей производителя и потребителя. С его точки зрения, сохранить высокие прибыли может только привлечение заказчиков-потребителей, определяющих, например, дизайн и индивидуальные свойства продукта, к процессу массового производства товаров.

 

[7] Эти работы Джордан Крэндэлл описывает в своей книге: Jordan Crandall, Drive: projects and writings1992-2000 (Cantz Verlag/ZKM, 2002), (http://jordancrandall.com)

 

[8] Текст написан от имени “Бориса Карлоффа” (www.uncarved.demon.co.uk/turb/articles/karloff.html)

 

[9] Две цитаты взяты из французской антологии AAA, изданной Ewen Chardronnet: Refuser la gravitè (Nimes: Lèclat, 2001) (www.lyber-eclat.com)

 

[10] Luther Blisset, Mind Invaders, Come fottere i media: manuale di guerriglia e sabotaggio culturale, глава 1: “Ray Johnson e Reggie Dunlop tra i Tamariani” Неполные и довольно вольные переводы на английский на сайте http://www.lutherblisset.net/archive/215-02_it.html. (Не путать книгу Лютера Блиссета с книгой Стюарта Хоума под тем же названием).

 

[11] Wu Ming I (он же Roberto Bui), Tute Biance: The Practical Side of Myth Making (www.wumingfoundation.com/english/giap/giapdidgest11.html).

 

[12] Речь идёт о перформансе, организованном на конференции “Текстиль будущего” в Тампере, Финляндия, куда, выдавая себя за представителя ВТО, проник провокатор из Yes Men. К выступающему с трибуны мистеру Унру внезапно подошёл ассистент и сорвал с него стандартный костюм бизнесмена, под которым обнаружилось блестящее золотистое обтягивающее трико, к которому был прикреплён метровый надувной фаллос, тут же от него отскочивший и начавший жить своей жизнью, выплясывая в воздухе. “Management Leisure Suit”, как объяснил Унру, был разработан для того, чтобы передавать менеджеру с помощью имплантированных в костюм микросхем приятную информацию, когда всё в порядке на далёких заводах в странах Третьего мира. Самая выдающаяся деталь костюма: “Employee Visualization Appendage” – «моментально развёртываемое устройство, пристёгиваемое к бёдрам, с функцией хэндс-фри, позволяющей менеджеру непосредственно видеть своих наёмных работников и получать о них всю необходимую информацию», заканчивался телевизионным монитором с телематическим пультом управления, позволяющим менеджеру вмешиваться в том случае, если начинает приходить неприятная информация. С точки зрения Брайана Холмса, Yes Men создали потрясающий образ следящего за стилем, смышлёного в технических новинках, номадичного и падкого на удовольствия современного менеджера, напрямую присоединённого к потокам информации, способного и вынужденного реагировать на каждое колебание рыночной конъюнктуры, но в то же самое время наслаждающегося жизнью – получающего головокружительные прибыли благодаря игре на бирже, и всегда находящегося в перелёте между одним отпуском и следующим, с доступом к неограниченным удовольствиям и технологическому контролю, которые всегда под рукой, стоит только нажать несколько клавиш на клавиатуре. 

 

[13] Оппозиция между функциями выхода и голоса в социальных конфликтах выстраивается Альфредом О. Хиршманом в книге, на которую часто ссылаются итальянские теоретики исхода: Alfred O. Hirschman, Exit, Voice and Loyalty: Responses to Decline in Firms, Organizations and States (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1970)

 

[14] В том смысле, что массы-множества всё ещё грядут, они возникают посредством обменов и действий, в отличие от дополитической толпы, описанной Гоббсом. Сравни: Paolo Virno, Multitudes et principe d individuation, в Multitudes # 7.

 

[*1] Сайты Ассоциации Автономных Астронавтов (Association of Autonomous Astronauts):

[http://www.uncarved.demon.co.uk/aaa.html], [http://aaa.t0.or.at/], [http://www.geocities.com/ResearchTriangle/7535/AAA1.htm], [http://www.deepdisc.com/aaa/]

[*2] Ya Basta

[http://www.yabasta.it/]

[*3] Reclaim the Streets

[http://www.reclaimthestreets.net]

[*4] Kein Mensch ist Illegal

[http://www.contrast.org/borders/kein/]

[*5] The Yes Men

[http://www.theyesmen.org/]

 

 

 

  © Сайт интеллектуального сообщества Беларуси

 

 

Бернд Вайдманн «Истина и критика. К вопросу о политической функции университета в понимании Карла Ясперса и Ханны Арендт». Перевод Андрея Лаврухина

Ейтс і дэкалянізацыя (глава из книги Culture and Imperialism)