В музеях люди консервируют вкусы и запахи человеческой истории. Не только приятные и полезные, как, скажем, в частных коллекциях или в экспозициях «советского» образца. Иначе это будет совсем другая история… О состоянии белорусских музеев на нынешнем историческом этапе наш корреспондент Кира Татьянина беседует с Валентиной Малиновой, выпускницей ЕГУ по специальности «музейное дело и охрана историко-культурного наследия» и БГУ по специальности «менеджер культурного наследия».

 

 

 

Да, мне кажется, образова­тельная функция музеев остается самой важной. Это связано с углублением человеческого знания и расширением интересов.

 

 

Все дело в способе предложе­ния этого образования. Что такое традиционный музей? Это храм ис­кусства, как представляется опре­деленной части музейных работни­ков, и там не то что чихнуть, вздох­нуть глубоко - святотатство. Не го­воря уже о том, чтобы потрогать эк­спонаты руками. Можно только хо­дить, смотреть и слушать экскур­совода. В европейских музеях по­всеместно отказываются от дидактического навязывания знания, ко­торое скрывает в себе та или иная экспозиция, выставка. Там все больше пытаются вовлечь зрителя в игру, остановить его, заинтересо­вать. Сделать это можно разными способами. Например, изготовить муляжи. Тактильное восприятие мира очень важно, особенно для детей до 10 лет. Поэтому, напри­мер, в Эрмитаже детям разрешают трогать мебель, подходить к экспо­натам, чтобы рассмотреть их вблизи: как приделаны ножки, ручки, различные ящички. А в музеях Шве­ции, в боковых комнатах, которые раньше никогда не использовались, предлагают поколоть дрова топо­ром XYII в. или сложить каменную кладку. И когда шведы попадают в наши музеи, они, конечно, цокают языками: у вас тут красиво, но как-то скучно - нечего поделать. Ведь современному человеку хочется активности, участия, а не пассив­ного созерцания множества пред­метов, с которыми он в своей жизни никогда не встречался и вряд ли уже встретится. И еще музеи отсы­лают к корням. У наших музеев есть проблемы.

 

 

У нас очень маленькие экспозиции. И потом, существует боль­шая проблема с исторической трактовкой прошлого. В советских музе­ях экспозиция строилась в соответ­ствии с определенной трактовкой – назовем ее коммунистической. В ней четко определялось: вот это мы выдвигаем на передний план, и именно в такой последовательнос­ти, с такими интерпретациями, это задвигаем в тень, а это вообще пря­чем в подсобных помещениях. У наших музейных работников в свя­зи с этим возникает такой вопрос: как понимать то, что есть у них в коллекциях? Даже среди нынешних историков нет единого мнения о том, что же у нас происходило. И какую версию предлагать зрителю?

 

 

Похоже, что так. У нас очень интересное искусство коммунистической эпохи; экспонаты регулярно вывозятся на выставки в Европу. Мы же можем ознакомиться с ними только на слайдах. Есть великолеп­ная коллекция полотен, посвящен­ных Ленину, в которой, не побоюсь этого слова, много просто шедев­ров. Там широко представлен соц­реализм, живопись 1960-х.

 

 

Есть потрясающая картина «Ленин в Финском заливе», фами­лию художника, к сожалению, не помню. Представьте: внушитель­ных размеров полотно, свинцово-серая туманная пора, холодная вода Финского залива, маленькая черная лодочка, и в ней - человек в профиль с узнаваемой бородкой. Картина настолько великолепна по цвету, ни в коем случае не уступит полотнам импрессионистов. От нее просто веет холодом, даже через слайд. Работа отмечена Государственной премией, но увидеть ее нельзя.

 

 

Не многие готовы принять соц­реализм, как элемент культуры. В массе мы имеем дело либо с ура-патриотами, либо с теми, кто катего­рически не признает советское про­шлое.

 

 

У музея большие планы по ре­конструкции... Нужно демонтиро­вать старое оборудование, обновить экспозицию, подумать, что сделать с внутренним двором, где размещена военная техника. Такой огромный музей требует соответ­ствующих инвестиций. Сейчас ре­конструируется по одному залу в два года - это очень медленно. Кстати, для этого музея проблема интерпретации прошлого наиболее остра. Музейные работники гово­рят, что в советское время была полностью конфискована коллек­ция, посвященная коллаборацио­нистам: около 500 экспонатов зате­рялись в подвалах КГБ. И совсем не обязательно - белорусских, кол­лекция могла осесть в Москве или еще где-нибудь, если ее вовсе не уничтожили.

 

 

Дело не только в деньгах, а в принципиально иных подходах. Ев­ропейские государства ни в коем разе не оставляют музеи без при­смотра, поскольку прекрасно пони­мают, какие достояние и богатства хранятся за музейными стенами, насколько вообще важна миссия музеев. Конечно, существует по­нятие самоокупаемости, и государ­ство не занимается мелочной опе­кой. Цены на входные билеты, организация экспозиций, проведе­ние выставок, текущий ремонт, по­иск спонсоров - все это внутрен­нее дело музеев. Но с помощью грантов и программ государство все же может влиять тем или иным образом. Например, выделять средства вузам на программы по подготовке и переподготовке му­зейных специалистов. В Англии и Швеции любой желающий может оз­накомиться с проектами, посвя­щенными музейному делу, на пра­вительственных сайтах. В Европе есть, конечно, частные музеи, но все коллекции, имеющие хоть ка­кое-то отношение к национальному достоянию, подсчитаны, описаны и находятся под неусыпным государ­ственным контролем. Например, живопись XYII-XYIII вв. требует за­щиты и охраны, в том числе и от посетителей, потому что наше дыхание, само наше присутствие не проходят для картин без последствий. Отсю­да большие средства, затрачи­ваемые на реставрационные рабо­ты. И именно государство отвечает за расстановку акцентов, вернее, даже не за расстановку, это все же дело научной общественности, а за соблюдение установленных пра­вил игры, А у нас, если вы возьме­те учебники по истории для 9 класса за несколько лет подряд, то обнару­жите там взаимоисключающие трактовки тех или иных событий. В истории Беларуси XX в. очень мно­го белых пятен. Да и с прошлым не до конца все понятно.

 

 

Я бы так не сказала. Любая экс­позиция в музее предполагает некую научную основу и отсылку к источ­никам. А когда источники относятся к 1937-50 гг., то и отсылаться некуда. Сложно сформулировать концеп­цию, которая ляжет в основу распо­ложения в экспозиции различных артефактов, которые не обязатель­но относятся только лишь к XX в. Музейный работник, может, и знает, и даже наверняка, что он хочет ска­зать, но он не может это свое знание подтвердить. Но отчасти, ты права. У нас практически нет аудиогидов -портативных плееров с записанны­ми экскурсиями, которые есть даже в России. Не исследуется вопрос, кто те люди, которые приходят в му­зеи. Многие музейные работники не осведомлены, мягко скажем, о со­временных источниках музееведе­ния. Я недавно прочитала об иссле­довании музейной публики, проведенное в Манчестерском универси­тете. Они обнаружили потрясающий факт: только 14-18 % посетителей приходят в музеи с целью что-то по­смотреть. Все остальные ставят в свой актив галочку, чтобы потом, при случае, сказать с видом знато­ка: ах, этот имярек, были на его выс­тавке. Такие посетители пробегают залы галереи, нигде особенно не за­держиваясь. В принципе, они могут стать даже завсегдатаями, потому что в Европе сформировалась тра­диция встречаться, с деловыми партнерами в музеях или галереях. А коль уж они внесли плату, то и на картины посмотрят.

 

 

Шутки шутками, но эти люди – потенциальные доноры, деньги ко­торых пойдут на реставрацию или организацию публичных выставок. У нас человек бизнеса никак не отождествляет себя с музеем.

 

 

 

Весной было несколько дей­ствий, порадовавших жителей горо­да и приблизивших наши музеи к об­щеевропейской практике. 18 мая можно было бесплатно посетить все выставки, в том числе гастролирую­щие. Это особенно пришлось по душе людям пожилого возраста, да и вузовским преподавателям. Для привлечения молодежи организова­ли ночное действо с боди-артом, перформансами. В последние годы очень хорошо окупается русское искусство, которое привозят из за­пасников крупнейших музеев России. Ведь для специалистов, студен­тов увидеть подлинник, пусть даже и не самый лучший, намного важнее в плане обучения, чем рассматри­вать картинки в учебниках. В Музее истории и культуры подготовлена эк­скурсия с элементами анимации. Были реконструированы предметы быта и инструменты от каменного до железного века. Любой желающий может попробовать просверлить дырку каменным сверлом или пора­ботать за ткацким станком. Среди дипломных работ, выполненных на базе Национального художествен­ного музея, очень много анимацион­ных программ. Будем надеяться, что после реконструкции они найдут себе применение. В музее планиру­ется расширить залы с белорусским искусством, наконец отделить ико­нопись от живописи XYIII в. Это зна­чит, что еще 20 % экспонатов будут высвобождены из запасников. Воз­можно, там появятся и кафе, и залы для проведения различных темати­ческих вечеров.

 

 

В строительство Националь­ной библиотеки. Если бы не она, вторую очередь реконструкции закончили бы намного быстрее.

 

 

Как ни крути, но на Западе инте­ресуются исключительно нашим соцреализмом, поскольку другого искусства у них своего хватает. То, чем мы обладаем, выделяется даже на фоне бывших советских респуб­лик: как-никак, живем в идеальном социалистическом городе. Минск –единственный  город в СССР, полно­стью построенный по соцреалистическому плану. Имеется в виду заст­ройка центральной части. Но про­спект очень быстро перестраивает­ся, все время вносятся какие-то кор­рективы. А чтобы нечто стало объектом внимания международной общественности, памятником, его нужно как можно меньше трогать. Но у нас ведь бизнес-центр не отде­лен от исторической застройки, по­этому исторические здания посто­янно становятся объектами бизне­са. Наши бизнесмены лишь в после­днюю очередь идут в Комиссию по историческому наследию. Если это хороший бизнесмен, а только очень хорошие бизнесмены и рисковые люди могут развивать бизнес в цент­ре столицы, то он понимает: не обойди он сейчас этого человека из «наследия» - плакали его денежки, затраченные на предыдущих этапах согласований и реконструкций. Но ладно фасады, есть более суще­ственный момент - это реконструк­ция подземных переходов и возво­димые над ними «стекляшки». В ис­торическом проекте метро 1950-х гг. никаких стекляшек не было.

 

 

Не все еще потеряно. Евро­пейцам очень нравится наш про­спект. А городу предстоит решить эту проблему примирения комфор­та и исторической подлинности.