С городом, в котором долго живешь, можно никогда не встретиться. Он окутывает, удваивает, продолжает тело горожанина своей собственной телесностью. Вот идет горожанин. Он одет в туфли, пальто, шапку и в свой город. Улицы-рукава, дома-застежки, небо-шляпа… Повседневный визуальный опыт – это неотстраняемая включенность зрения в бесконечную, хаотичную, стереометрическую городскую среду: вид из окна, перспектива улицы, асфальт, брусчатка, витрина, крашеная стена, вид из окна автобуса, рекламный щит: огромный рот рядом с огромным предметом, -- узлы, провода, небо в раме из крыш. Здания и памятники, знаки и надписи, названия и траектории.

Единая модель города виртуальна и существует только в коллективном воображении жителей города, каждый из которых выстраивает ее вокруг своей памяти и своих маршрутов. Так городское пространство делает из событийного хаоса жизни-в-городе "малую историю", прореживая поток жизни и пристегивая его к местам. Цепь событий и воспоминаний – это система знакомых мест или их фантомов.

Вот кинотеатр "Вильнюс": здесь меня принимали в пионеры. Улица Чкалова. Здесь, у дедушки с бабушкой, я проводила почти все школьные каникулы. Ходила в аэропорт глазеть на самолеты и пить газировку, каталась на коньках по стадиону "Локомотив" -- по кругу, под фонарями и под музыку, как в старом советском фильме. Потом мы снимали на этой улице квартиру, а в ней – кино… А вот – филфак. Который в бывшей партшколе ютится, которой достойны лишь единицы, которых учили партийной традиции, которая нам еще пригодится, которая на филфаке хранится, который в бывшей партшколе ютится… Вот Верхний город. Когда он состоял из развалин вокруг собора, на так называемом "доме масонов" была романтическая -- про глупости и пиво, стихи и все красиво -- крыша, на которую нужно было забираться через мусорные завалы и по шаткой лестнице… Или, например, магазин "Жако" напротив входа в парк Горького. Соседняя дверь – это опорняк, в котором я и двое моих однокурсниц провели очень смешной час своей жизни, предварительно отметив сдачу госэкзамена.

 

Еще в городе много скамеек, лестниц и подоконников. На них сидит наш разножанровый треп – трагический эпический, эксцентрический комический, повседневный психоделический – ^{_{см. Приложение, пункт 1.}}

Метафорой повседневной оптики может послужить вечерний проезд по ежедневному, например, троллейбусному, маршруту горожанина с плохим зрением и без очков -- когда материя за окном микшируется, мягко сливаясь в единство пустот и камня, света и тьмы, но при этом фильтруется в его сознании как набор пунктов пути (место-название, место-воспоминание, место-ассоциация), расстояние между которыми он ощущает "нутром".

Тогда метафорой туристической оптики будет проезд в очках и с остановками, сопровождающимися прикреплением к месту нарративов и/или впечатлений. Туристическая оптика – это совокупность опытов и способов отстранения. Это может быть направляемое отстранение, когда прореху между объектом и зрением заполняют слова экскурсовода или путеводителя. Или тело самого туриста, прибавляющего себя к месту, чтобы включить его в свою "малую историю", домашний фотоальбом.

Экскурсовод направляет взгляд туриста, фильтруя значимое и незначимое, видимое и невидимое, по историческим или эстетическим матрицам. Однако часть туристов рано или поздно перешагивает через указатели и превращается в тип туристов ускользающих. И тогда их отстраняющая оптика временами может становиться разнонаправлено остраняющей, когда, по словам В. Шкловского, "камень делается каменным" -- когда объекты и их сочетания становятся самоценными формами и метафорами одновременно.

Как говаривала моя тетушка-искусствовед, во второй раз в жизни гуляя по Минску, какая прелесть! Это же заповедник сталинского ампира! Город-музей. Когда ваши власти до этого додумаются, они сделают на этом туристический бизнес. И действительно. Начнем музеификацию с площади Независимости Ленина. Посмотрите налево: белый дом, прикрывающий тыл памятника Ленину, -- это наш Белый дом. Ровные параллелограммы, четкие формы, симметрично прорезанные окошки. Созданы в 30-е годы всесоюзным архитектором И. Лангбардом. В эти же годы он перестроил православный храм в Дом Офицеров, спроектировал Оперный театр и фасад главного корпуса Академии Наук. Как сказано на официальном белорусском архитектурном сайте, Лангбард был "приверженцем критического освоения традиций прошлого" и "ценил архитектурную дисциплину, порядок и соразмерность", -- так в переводе на современный советский бюрократический называется "конструктивизм с изъятым авангардистским пафосом". Для сравнения -- пафос статьи В. Шкловского, который в 1921 г. писал о проекте Памятника Третьему Интернационалу Татлина: "памятник сделан из стекла, железа и революциии", "Совет Народных комиссаров вместе с РОСТА принят Татлиным в свой памятник как новый художественный материал".

Таким образом, на музейной табличке перед Домом правительства будет написано: "Перед Вами – культурно-исторический феномен: авангардистский выдох (вздох?) на службе у государства". Далее – схема: кривая, соединяющая Дом правительства – Дом офицеров – Театр оперы и балета – Академию наук. И подпись: "Пример конструктивного оформления пространств для набора программно связанных властных дискурсов: Госправление – Отдых – Искусство -- Наука". ^{_{См. Приложение, пункт 2.}}

Так, в минском музейном пространстве псевдоавангардные формы обрамляют и уточняют псевдоклассицистские и сталинско-ампирные, с их радующими глаз колоннадами, портиками и пышной лепниной -- как наглядное воплощение того, что соцконструирование всегда прошивает надежду на всеобщее благолепие и благоденствие. Поэтому пойдем вперед по чистому проспекту Сталина-Ленина-Скорины-Независимости, любуясь лепниной и орнаментами, изящно переплетающими райские мотивы изобилия и вечного цветения с советской символикой. По пути свернем в один из дворов, где вся эта красота резко обрезается еще на повороте. Жилое пространство – это неизбежная изнанка утопического: здесь утопическое разлагается, ветшает, прорастая бельем на балконах, травой, деревьями и мусором. Наглядная отграниченность одного от другого – это тоже факт, достойный музеификации. Как и наше интимное, теплое, домашнее гнездо № NN на улице Застоя -- _{^{См. Приложение, пункт 3.}} В некоторых дворах еще можно обнаружить – целиком или частично -- архара или медведя на постаменте. В дворике между проспектом и улицей Красной долго стояли пионеры с букетиками. Сердобольные маляры из ЖЭСа их по весне подкрашивали, но у них отваливались носы, руки и ноги, будто кости торчала арматура, пятнами загнивал гипс. И на шелушащихся лицах проявлялись тоска и потерянность вкупе с дурным недетским упрямством…

Ускользающим туристам предложим самостоятельно погулять в густой туманный день по паркам и выбрести к оперному театру, в такие дни особенно похожему на недостроенный зиккурат.

Кофе зайдем попить в магазин Центральный с едва ли не единственным в городе опытом преобразования соцреалистического дизайна в соц-артовский кич. Белые  гипсовые барельефы в рамочках -- доярка с коровой, сборщица винограда с виноградом, рыбак с рыбой -- были ярко и ровно выкрашены во второй половине 90-х (поменять бы еще персонажей местами – дать рыбе корову, доярке виноград, рыбака отправить к сборщице). Теперь, впечатанные в терракотовый фон, они очень радуют глаз. Особенно под Рождество, когда торжествуют по поводу сбора Еды в карнавальном окружении лампочек-звездочек-шариков-дождиков. Еще в 90-х здесь выдавали к мороженому алюминиевые ложки с дыркой посередине (логика очевидна: алюминиевые ложки нужны много кому – тем более, материал стратегический, -- а вот дырявая алюминиевая ложка – это нонсенс. Нонсенс населением переносится плохо и дома никому не нужен). Жаль, что так и не склептоманила тогда одну – как артефакт…  Зато кофе был недорогой, и можно было стоять со стаканом у стойки и пялиться в окно на деловитых и праздных современников, шагающих по Главной улице города. Каждый двадцатый запросто оказывался знакомым или знакомым знакомого.

В Минске вообще все хоть раз друг друга где-то видели, а наиболее знакомые собирались днем вокруг кофейных точек. В конце 80-х - начале 90-х дешевый кофе навынос можно было пить возле кофейни на Красной. Там собирались идейные и безыдейные двадцати-тридцатилетние минчане – кто-то самореализовался, кто-то спился, кто-то съехал, кто-то, типа Славы Советским Женщинам, стал городским сумасшедшим (в неклиническом смысле), -- стояли вдоль заборчика и часами трепались. Потом был популярен кофе по-турецки в "горшке", в крошечной кафешке "Горячий шоколад" на проспекте, где можно было курить и тоже – часами -- трепаться. И еще "на Палаце" (во Дворце Искусств) и в "Свитязянке" (там можно было параллельно с трепом за жизнь играть в шахматы и на пианино). Фильм "Кофе и сигареты" по-мински – это в коллективе, без особых целей, большую часть времени и без официантов. Иногда с перемещением части коллектива в кабак (с потенциальной возможностью прибрести рано утром "на Реанимацию" -- пивную за костелом "Дом кино", раньше всех начинавшую продавать пиво )…  Все это, правда, музеификации пока не поддается, как и не стало, подобно питерскому "Сайгону", поводом для фольклоризации. _{^{См. версию памятника в Приложении, пункт 4.}}

 

Далее выходим из "Центрального" на Октябрьскую площадь. Три эпохи, с 1986 по 2001, ее окружала стена, хранившая долгострой Дворца Республики. В начале 90-х она была приспособлена под народный мемориал Виктору Цою – с алтарем, фотографиями, свечками, стихами и признаниями, дневными знакомствами и ночными дежурствами подростков – теперь, наверное, уже взрослых. Наконец, стена пала, и пред глазами жителей города и гостей столицы предстал наш ответ Лангбарду – огромный темно-серый  короб на светло-серой пустынной площади. Дворец Республики тут же назвали в народе "Саркофагом". Поговаривают, что привидения голов и других конечностей минских привидений, что ночами шляются по пустынной площади, имеют правильные геометрические формы (не путать с милицией). _{^{См. Приложение, п. 5.}}

Слева от Саркофага – два строения 50-х и 60-х, времен послевоенной застройки Сталинского проспекта, похожие на две нестыкуемые реплики двух глухих. Дворец культуры профсоюзов – по пропорциям точная копия Парфенона, с эпически серьезными фигурами советских небожителей на фронтоне и крыше. Известен тем, что под его псевдоклассицистскими сводами в конце 80-х продавали-меняли фирменные западные пластинки, потом там был едва ли не первый в Минске книжный развал. Еще здесь несколько лет подряд минские киноманы смотрели хорошее кино, а театралы – культовую "Комедию" от Альтернативного театра. За профсоюзным ДК – музей истории Великой Отечественной войны, суровое, сплошное и приземистое место хранения и производства официальной версии коллективной памяти.

Дальше посетителям музея "Минск" экскурсовод должен сказать примерно следующее: "Завершением архитектурного ансамбля Октябрьской площади стал Памятник нулевому километру, символизирующий саму возможность бесконечного движения в любом направлении. Его смысл – увековечивание гуманизма и космополитизма, напоминание об условности межгосударственных границ и о структурном единстве человечества." Поэтому памятник нулевому километру является также памятником нашему воображению, тем более, что в Минске их два: второй находится внутри Главпочтампта. И как помыслить пространство между двух нулевых точек?

На противоположной стороне площади – гранитный парапет с гранитной трибуной. Как напоминание о том, что проспект, проложенный после войны на месте двух разбомбленных улиц, так широк для того, чтобы по нему могли пройти парадные танки. Гранитный забор отсекает небольшой скверик с большими деревьями. В скверике – фонтан "Мальчик с лебедем" и театр Я. Купалы. Бывший до революции Александровским, теперь скверик  зовется в народе "Паниковкой" (дескать, потому, что фонтан изображает Паниковского с гусем в детстве).

Уже из окна автобуса вы увидите: здание бывшей духовной консистории, в котором еще год назад размещался главный корпус ЕГУ. Вы не увидите: резиденции президента и выражения лиц студентов, преподавателей и кэгэбэшников в штатском на митинге по поводу его закрытия.

Вот цирк, солидно-классицистический снаружи и сохранивший атмосферу шапито изнутри: там он маленький, жаркий, пахнет зверьем и сахарной ватой. Вокруг -- парки имени романтиков -- М. Горького и Я. Купалы. Официально пережеванных, но не избавленных этим от "несвоевременных дум" (похоже, последние и отпечатаны навечно на огромных лицах их огромных памятников). Парк, посвященный позже Горькому, был заложен еще в ХIХ веке губернатором-масоном, и якобы хранит следы эзотерической планировки.

Мост через Свислочь украшен рядами "греческих вазонов" (античных погребальных урн? ночных ваз для богов? композиции для студентов из театрально-художественного?) – это нарядно, потому что классика, классика, потому что античность, античность, потому что классицизм, классицизм, потому что он стал одной из подходящих по пафосу форм для  советской риторики. Минск – город-музей.

Выезжаем на Площадь Победы с фаллической стелой и жертвенным огнем по центру – как раз мимо мирного на вид домика 1 съезда РСДРП. По периметру на крышах домов (обжитых сначала советской, потом немецкой, потом снова советской номенклатурой) – стирающая память надпись "Подвиг народа бессмертен". Реализма ради она давно уже требует четвертого слова: "Подвиг выживания (живучести?) народа бессмертен".

На площади Я. Коласа сидит в окружении своих литературных фантазмов, помноженных скульптором З. Азгуром на гигантоманию соцреалистических архитектурных, памятник Я. Коласу. Он смотрит большим невеселым глазом на квазипарфенон филармонии. Под ее сводами льется классическая музыка, вокруг сидят подростки с плеерами и пивом, рыщут голодные голуби и старушки. Такой вот островок всепримиряющего постмодерного капитализма. _{^{См. Приложение, п. 6.}}

 

Дальше – снова музейные экспонаты, датированные 30-ми: Университет физкультуры и БНТУ (технический университет). Задумывались как государственные институты зрелищного телостроительства и технического оснащения земного рая (Сталин в речи конца 30-х, растиражированной на пластинках, как раз упоминает "физических культурников и технических культурников" как очень нужных обществу людей). В этом же ряду и недалеко по расположению – Академия Наук. Вокруг – здания, постройки и реконструкции 50-80-х с неоновыми и пластмассовыми наслоениями начала ХХI века. И так  вплоть до площади Калинина (с памятником, разумеется, Калинину, как-то раз вроде бы побывавшему в Минске), Ботанического сада и парка Челюскинцев (до революции – лесных окраин города, где тренировались террористы-народовольцы и отлавливавшая их полиция). 

Последняя часть проспекта – Восток. На востоке высотки, на них -- прекрасные фрески: мощная дева с цветами и венком и космонавт, дорвавшийся до космоса. Напротив – всенародный проект имени Лукашенко, библиотека для чтения, казино и развлечения, пока похожая на слепого, но многоглазого монстра. Мы будем читать и смеяться, как дети...  _{^{См. Приложение, п. 7.}}

А я, после того, как в очередной раз сбежала из Минска и в очередной раз вернулась, и опять еще на вокзале почувствовала, что это город с крышкой – выбредаешь из квартиры и попадаешь в другую, побольше, -- стала провоцировать опыты "остранения своего". Первый был стихийный. Мы стащили в институте мел и пошли реконструировать каменный шар на набережной Свислочи в памятник минскому сфинксу. Акция называлась "Минск – город восходящего сфинкса". Минский сфинкс получился круглый, всетолерантный и доверчивый, больше похожий на сытого кота. Ни на какие проблемные загадки про четырех-двух-трехногого человека его шарообразная морда не намекала. Концепция памятника предполагала, что со временем минский сфинкс растворится в камне, как улыбка чеширского кота.

Дальше блуждания по городу превратились в поиск следов, пустот и разрывов. Форм, которые противоречат содержанию, мертвых точек и черных дыр. Объяснить это влиянием французских деконструктивистов невозможно, так как я ими тогда, в отличие от дружественного ФЭФа (который, кстати, в той же бывшей партшколе ютится), не увлекалась. Можно объяснить общей ситуацией 90-х, когда в самом воздухе был слышан треск от разрывов чего-то ранее всем понятного и само собой разумеющегося. Или тем, что встреча со своим всегда начинается с провала в ничто и нагромождения пробных смыслов.

Был этап, когда результатом сдвигологии объектов становилась сама сдвигология (правда, то же вышло и у футуриста А. Крученых, который и придумал это концептуальное развлечение – "сдвигологию русского стиха"). Это когда заходишь к профильному рельефу головы Ленина со стороны носа, и обнаруживаешь, что скульптор счел своим партийным долгом вылепить второй глаз, и с этого ракурса получается не Ленин, а камбала -- у А. Крученых похожим методом обнаруживались в стихах знаменитые "львы" на месте излюбленного поэтами "иль Вы".

Потом были бесконечные броуновские блуждания по жилой утробе города – как оказалось, начиненной феноменальными объектами. Рассохшийся фонтан, к которому пристроена конструкция для сушки белья. Торс безголовой скульптуры-Свитязянки с сиреневым лифчиком, изображенным старательной рукой пэтэушника (на животе Свитязянки подпись той же сиреневой краской: ПТУ №). Скульптуры пионеров, спортсменов, львов, медведей и крокодилов, часто выкрашенные в кислотные тона, с ровно подрисованными круглыми глазами и губами. Их присутствие во дворах когда-то было задано советской традицией просветительского развлечения детей и эстетического назидания взрослых: как известно, искусство – это изображение жизни в ее типичных формах и проявлениях, поэтому животным – быть похожими на животных и изгибаться с природной грацией, спортсменам и пионерам – стоять ровно, смотреть строго, держать в руках уместные предметы (правда, скульпторы, работавшие на этом конвейере, иногда микшировали схемы – во дворе по ул. П. Бровки есть пара оленей, которые изгибаются с природной грацией, но смотрят строго, осмысленно и в даль, как пионеры). Но оно же – присутствие в жилой утробе -- предопределило переваривание, смещение всех прагматических смыслов по законам стихийной народной карнавализации. В итоге "советское эстетическое", "советское романтическое" или "утопическое повседневное" вывернулось в "амбивалентно дурацкое" или "невозможное".

В этом карнавале попадаются очень трагические персонажи, затягивающие в себя ряды смыслов из экзистенциального опыта проживания ХХ века. Например, безухий и безглазый медведь рядом с глуповатым синим крокодилом во дворе по ул. Интернациональной. Медведя перекрасили в ярко-желтого типа-льва, и его безглазая морда вкупе с отбитой челюстью беззвучно кричит от ужаса и отчаяния. Или безногий карусельный олень, стоящий посреди многополосных железнодорожных рельсов возле будки стрелочника, с глазницами, выкрашенными в слепой красный цвет. Маленький бегун без рогов, с ровно выколотыми художником (стрелочником?) глазами и отрубленной временем ногой бежит вдоль рельс, чтобы никогда не успеть ни за одним поездом… Это выглядело настолько безнадежно, что перед съемками оленя для фильма "Тело города" я вернула ему амбивалентность карнавального духа -- пририсовала зрачки и ресницы, засунула в голову две ветки, и мы сняли его морду в контровом свете, с солнцем, играющим на деревянных рогах …

А из прогулок по Минску рубежа веков вывалилась идея окликов и вопрошаний, вслушивания в голоса, будто бы направленных "из глубин места" к зрителю  -- на самом деле, конечно, "из глубин зрителя" к беспристрастному в своей данности месту. Действительно, в какое будущее можно прорваться с такими отрешенно дебильными лицами, как у фигур  с барельефа на "Доме Мод"? Каким голосом и с каким текстом тебя окликают компактные, большеголовые серебристые ленины с отставленными ножками-протянутыми ручками, пораспиханные по дворам больниц и заводов? Похоже, что комплексуют и мерзопакостно ехидничают, призывая картавым голосом обывателя серийно почковаться, как это получилось у них…

Подобные игры с разумом привели к моему первому и пока последнему кураторскому опыту – организации фотоакции "Минск – город с Лицом" (еще раз спасибо людям, которые соучаствовали, сочувствовали, выслушивали и просто терпели). По моей затее, явление лица города должно было произойти в планетарии в парке Горького, под бутафорским звездным небом. Директор планетария согласилась допустить явление взамен на культурное мероприятие. Это значит, что посетители фотоакции должны были прослушать лекцию. Я заказала лекцию про черные дыры.

В фойе планетария был установлен треугольник из железных ржавых решеток. На него деревянными прищепками цеплялись фотографии в концептуальном от безденежности паспарту – из газетных листов, хитро обработанных тушью, воском и скипидаром, отчего они слегка просвечивались на ржавых реях (идея дизайна принадлежит Денису Романовскому, незапланированный поджог маминой кухни во время переплавки воска со скипидаром -- всецело на моей совести. Мама, я люблю тебя. Еще я распорола твою любимую подушку, т.к. концепция дизайна требовала перьев). Серий было две – "Формы" и "Оклики", фотографий много (В. Жука, К. Дробова, Дм. Строцева и др. чудесных людей). Внутри железного треугольника по собственной поэтической инициативе все два часа просидел поэт Зм. Вишнев, обмотанный с ног до головы газетами.

Про звездное небо и черные дыры хорошо поставленным голосом все объяснила минут за 40 сама директор планетария – те, кто не отключился, говорили потом, что на модуляциях этого голоса им удалось сплавать в пионерское детство. Потом было слайд-шоу под барабанный бой и пение гласных Сергеем Пукстом. И еще сообщения пуговицы, сапога, дверной ручки и гвоздя -- под фанеру, созданную вдохновением Дениса Барбуха, Андрея Савченко и Анны Хитрик (к сожалению, половина зрителей не поняла, что это было, потому что болтливые предметы высвечивались в круглом зале только с одной стороны). В финальной речи я сообщила, что лицо Минска – это щель. Щель между местом и временем, поэтому природа черных дыр должна нас интересовать бесконечно…

Теперь мне кажется, что, с одной стороны, объявление Минска щелью забавно и имеет к реальности весьма опосредованное отношение, как и любой другой радикальный художественный акт (как, впрочем, и сама идея поисков лица или тела города). С другой стороны, обнаружение пустот – это форма интуитивного подозрения этой реальности в символических и дискурсивных, направляющих зрение и жизнь, напластованиях. Подобным образом ее подозревают наши сновидения…

В прошлом году в универмаге на ул. Казинца продавалась "сметана Снов", которую делают в городе Снов(е). Как сказала мне добрая женщина, люди ее сразу расхватывают, потому как очень жирная. В несъедобном смысле -- это к вопросу о том, как помыслить пространство между двух нулевых точек, двух нулевых километров. Актуальнее всего -- как целостное коллективное сновидение, в котором в самых абсурдных сочетаниях спрессованы память, исторические опыты "проживания жизни", повседневность, наивность и гениальность, подозрительность и глупость, надежды и страх боли и голода. И что-то в этом сновидении упорно вытесняется, как в стерильной чистоте и первозданном ремонте парадных улиц Минска. Как показывал Минск из окна экскурсионного автобуса историк города: посмотрите направо – там под землей недостроенные катакомбы в три этажа, посмотрите налево – это Дом офицеров, перестроенный из православного храма, отобранного у католиков с приходом Российской империи. Вот там были башенки. Вот здесь, в районе Немиги, под землей – 15-метровая брама, парадные ворота средневекового Минска. Вот здесь стояла ратуша – символ городского самоуправления, снесена после восстания 1863 г. (Ее, правда, восстановили, но с навечно вытесненной магдебургской символикой, исключительно чтобы радовала глаз чиновников и гостей столицы)…

 

Конечно, Минск – никакая не щель. Это, во-первых город, и в нем живут разные люди. Во-вторых, это мой город, и я его после всех разборок, экспериментов и расставания по-настоящему люблю. Правда, издалека. В-третьих, это архив симптомов – как показывает наше настоящее, непроговоренных и упорствующих в своей реальности. Поэтому для начала, в целях психоаналитического оздоровления городской среды установить Памятник Щели в нем необходимо.

 

 

 

Выдержки из субъективно-утопического и социально-терапевтического архитектурного проекта

 

 

 

Представляет собой множество медных табличек, прочно привинченных к брусчатке, скамейкам и лестницам в различных местах города. На табличках кириллическим шрифтом выгравированы обрывки разговоров, фраз, выражений и цитат разных жанров и стилей. Например, предполагаемый зритель может гулять по парку Горького осенью и под листвой обнаружить памятник наблюдению "утки толстые", потом под скамейкой увидеть памятник состоянию "не успеваю". А может пойти другой дорогой и на набережной Свислочи прочесть  надпись "искреннему и доверчивому дилетанту даруется Богом интуиция", под мостом – "закатала 13 банок", на мосту – "не жри на ходу", на остановке – "хрен достанешь".

 

 

Памятник Квартире представляет собой уменьшенный макет квартиры в блочном доме. Должен быть установлен на бетонном кубическом постаменте 1 х 1 м с железными лестницами по четырем сторонам. Место установки -- двор жилого района по ул. Я. Коласа. Сам памятник выглядит как куб 1,5 х 1,5 м с застекленными окнами 60 х 60 см, находящимися на уровне глаз предполагаемого зрителя (соглядатая). Предполагаемый зритель может подняться по каждой из четырех лестниц на необходимую ему высоту и последовательно увидеть две комнаты с мебелью, кухню, туалет и ванную комнату. Стены, мебель и домашняя утварь выполнены из бетона и гипса и реалистично окрашены. Первый слой обоев может быть бумажным, второй должен быть выполнен масляной краской в стиле полосато-цветочного примитивизма минской обойной фабрики 80-х. В гостиной комнате установлены макеты дивана, книжного шкафа, стенки с телевизором (на стенах возможны макеты пейзажей в пластмассовых рамках). На макетах корешков книг в шкафу написано: Агата Кристи, Солженицын, Рыбаков "Дети подземелья", Войнич "Овод", Советский энциклопедический словарь, Тургенев "Новь", "Записки охотника", Достоевский в 2 т,  Пушкин в 3 т., Макаренко "Педагогическая поэма", "Сердце Бонивура", Книга о вкусной и здоровой пище. В спальне -- макеты двуспальной кровати, коврика и люстры. В кухне – макеты стола, табуреток, мойки, плиты, вытяжки, мусорного ведра, кастрюль и полки с тарелками. В концепцию Памятника Квартире закладывается ряд разрушений, которые можно нанести памятнику. На внешних поверхностях памятника: граффити, слова "хуй", "цой", "я тебя люблю", "луку на муку", листовки, объявления; во внутреннем пространстве памятника: привнесенные извне предметы.

 

 

Представляет собой водный резервуар 3 х 3 м, посередине которого возвышается чугунная рука в чугунном рукаве джинсовой куртки высотой 2 м (радиус пуговицы с надписью Wrangler – 15 см). Рука держит фонарь, из которого льется вода. Под резервуаром расположено помещение, в которое можно спуститься по ступеням. В верхнюю часть фонаря встроен мегафон, к которому из помещения подведена "коммьюникейшен тьюб". Ежедневно и еженощно любой прохожий может пройти в помещение и анонимно публично выругаться, объясниться в любви и политике, вызвать на бой или объявить войну.  По четвергам с 21.00 до 23.00 – время поэтов, по пятницам с 9.00 до 11.00 – время философов. Жители города и гости столицы могут пить настоящий кофе с портвейном, сидя на чугунных стульях, привинченных в округе резервуара.
Предлагаем установить памятник в сквере Янки Купалы напротив цирка.

 

 

 

Представляет собой серию бронзовых и медных памятников, рассредоточенных по всему городу. Размеры каждого памятника не превышают 10 см. Каждый памятник представляет собой альтернативную реплику, адресованную тому или иному городскому объекту. На ступенях Дворца Республики предлагаем установить памятник стайке тараканов в натуральную величину, на колене памятника Горькому – памятник воробью, на вытянутой руке памятника Ленину с пл. Независимости – памятник стрекозе, рядом с Домом правителсьтва – памятник бездомной собаке.

 

 

Представляет собой реалистичную скульптуру девушки естественных размеров в естественной позе на корточках. Скульптура-фонтан должна быть установлена где-нибудь в углу. Плащ и волосы девушки будут развеваться по ветру, профиль – античный греческий, коленки -- острые. По дну фонтана должна вечно течь тонкая струйка воды, замерзающая лишь морозной зимой.

 

 

Отличается функциональностью и современным дизайном. Должен быть установлен в Александровском сквере. Представляет собой чугунную голову 3х1 м, лежащую на деревянной скамейке. Рот, ноздри и глаза скульптуры изумленно открыты. В открытый рот жители города и гости столицы смогут класть приватные сообщения, рекламные объявления, книги и газеты.

 

 

 

 

 

   

 

 

 

  

 

 

 

 

 

 

 

   

 

 

Фото из фильма "Тело города" (2005)

Автор сценария и режиссер - О. Смирнова. Операторы - Ю. Стаюничев, Р. Романов, монтаж - Р. Романов.