Удзельнікі: Альміра Ўсманава, Андрэй Горных і Вольга Шпарага (часопіс “Топос”), Андрэй Казакевіч (“Палiтычная сфера»), Валер Булгакаў (“ARCHE”), Ігар Бабкоў (“Перекрестки”), а таксама Аляксандар Адамянц (сайт “Iнтэлектуальнай супольнасьці Беларусі” www.belintellectuals.com), Сьвятлана Навумава (сайт “Наше мнение” www.nmnby.org), Мікола Кацук (НАН РБ), Алена Гапава (Цэнтар гендэрных дасьледаваньняў пры “EHU-International’)

 

Сегодня мы станем свидетелями уникального события – первой реальной встречи трех ведущих изданий, представляющих беларуских критических интеллектуалов. Эти издания: журнал «Топос», часопіс “Палітычная сфера” і часопіс “ARCHE”. Хотя сам я являюсь главным редактором журнала “Перекрестки”, на этом круглом столе буду выполнять роль модератора, а не представлять свой проект.

 

Итак, я начал с того, что это “первая реальная встреча”, поскольку виртуально журналы полемизировали друг с другом, вырабатывали политику, учитывая позиции друг друга, формируя тем самым свою собственную и общую историчность. Катализатором этой встречи послужил последний специальный выпуск журнала “Топос”, посвящённый Беларуси, а вернее, проблеме “Академия и власть” и ЕГУ. То есть “Топос”, в принципе журнал философский с очень жёсткой феноменологической направленностью, вдруг обратился к Беларуси... Давайте начнем с краткой, концептуальной характеристики каждого из изданий.

 

Я хотела бы начать с того, что главный редактор журнала «Топос» - Татьяна Щитцова, которой, к сожалению, в настоящий момент нет в Минске, поэтому журнал и будут представлять члены редколлегии. Начать я хотела бы с обращения к той феноменологической традиции, с которой прежде всего ассоциируется наш журнал.

 

Журнал выходит с 2000 года. За это время было издано 10 номеров на базе философско-культурологического центра “Топос” при ЕГУ. В первом номере журнала от лица редколлегии говорится, что в основе его концепции лежат три ключевые идеи: идея об истине в гуманитарных науках (1), диалог, в котором истина и должна рождаться (2), и обращение к философской традиции (3). Взаимодействие этих трех измерений должно способствовать формированию профессиональной философской среды в Беларуси. И как сказал Игорь, эта философская традиция в журнале с самого начала задавалась феноменологией и герменевтикой.

 

Об этой традиции я и хотела бы сказать несколько слов, поскольку, на мой взгляд, обращение к ней было не неким чисто абстрактным актом, а было привязано к ситуации тут и теперь.

 

Зачинателем этой традиции в Беларуси был философ и ректор ЕГУ А. А. Михайлов, который в своё время (1970–80-е) был учеником В. С. Стёпина – ныне директора института философии РАН, а в 1970-80-е – преподавателем и заведующим кафедрой философии гуманитарных факультетов БГУ. Однако, в отличие от большинства учеников В. С. Степина, таких как Л. Ф. Кузнецова, А. И. Зеленков и др., А. А. Михайлов отказался от исследовательской работы в рамках методологии естественных наук с целью разработки альтернативного поля знания. Таким образом, областью его исследований стали гуманитарные науки и философия как фундамент гуманитарных наук. И неслучайно в этом контексте появилась феноменология, поскольку в своё время, в начале ХХ века, именно феноменология в споре с неокантианством и философией В. Дильтея задавалась вопросом не просто о гуманитарных науках, а о том преобразовании, которое в связи с вопросом о гуманитарных науках должна претерпеть философия.

 

Феноменология в Беларуси, разрабатываемая Михайловым, оказалась, как мне кажется, попыткой создания некоторого альтернативного советской модели философствования пространства. Советская модель философствования, на мой взгляд, характеризуется, прежде всего, естественнонаучным и идеологическим редукционизмом, решавшим, с одной стороны, задачу имитации философии как критического мышления, делающей вообще невозможным социогуманитарное знание, с другой – обоснования советской идеологии. Попытка мыслить феноменологически – одна из возможностей создания некоторого альтернативного пространства философской мысли, обращенной к человеку, самостоятельно и совместно с другими формирующему свой жизненный мир.

 

Однако, как мне кажется, издание последнего номера «Топоса», посвященного проблеме «Академия и власть» и ЕГУ, окончательно показало, что феноменология и герменевтика как определяющие направления жизни журнала исчерпали себя. То, что было необходимо и возможно в начале XX века, а также в ситуации конца советской эпохи, оказалось недостаточным для начала XXI века: недостает феноменологии, прежде всего, критического и антиуниверсалистского пафоса современных социальных и культурных исследований, позволяющих говорить не просто о «жизненном мире», а о тех или иных вполне конкретных феноменах, например о Беларуси. Отчасти это отразилось на рубрикации журнала: в нем появилась и стала играть значимую роль рубрика Исследований визуальной культуры, работой которой руководят Альмира Усманова и Андрей Горных. В итоге, последний, 10-й номер «Топоса» уже не опирается на феноменологию и герменевтику, однако то, что позволяет видеть в нем принадлежность традиции данного издания, – это обращение к философской традиции, или, вернее, ко многим философским традициям. В этом смысле, мне кажется, что «Топос» является наиболее академичным из всех выходящих сегодня в Беларуси журналов, поскольку его авторы пытаются, о чём бы они ни говорили, ссылаться на те или иные чужие теории и понятия, позволяющие им находиться в диалоге с теми или иными современными европейскими или американскими исследователями – и все же обсуждать и решать свои проблемы. То есть обязательно должны присутствовать указания, на какие именно тексты и понятия мы опираемся. Иначе говоря, в журнале задается некоторая рамка, хотя сегодня возникает вопрос о том, что такое вообще академический журнал, и в частности академический журнал современной гуманитаристики. Таковы мои соображения; может быть, по поводу последнего «Топоса» или своей рубрики что-то добавят Альмира и Андрей?

 

Я бы хотела начать с упоминания Оли Шпараги о том, что журнал издавался при философско-культурологическом центре “Топос”. Вообще, как таковой центр “Топос” – это не институциональное подразделение и не исследовательский коллектив, а, скорее, виртуальный проект одного человека – Татьяны Щитцовой, из которого и развернулся журнал. Тот «Топос», который мы знаем, -- это, прежде всего, результат ее усилий и подвижничества. Однако со временем под «крышей» этого журнала собрались самые разные «центры», разные исследователи, большинство из которых, конечно же, работало в ЕГУ, хотя и не обязательно. Это я к тому, что название «философско-культурологический журнал» дает возможность объединить очень разные темы, придав им некоторое, пусть и номинальное, единство – прежде всего, единство «места говорения».

 

Примечательна история этого последнего номера, она очень значима для нас самих, потому что это был номер, который мы хотели сделать все вместе. Казалось бы, ЕГУ закрылся в прошлом году; тот социальный и политический порядок (хочется сказать, абсурдный порядок), в котором мы живём, – тоже появился не сегодня, но тем не менее на то, чтобы мы дозрели до выпуска такого номера, видимо, должно было уйти какое-то время. Я заметила, кстати, что в течение последнего месяца, с тех пор как этот журнал вышел, статьи зажили своей жизнью. Конечно, это произошло потому, что сначала часть статей, а затем и все остальные были вывешены на сайте центра “Топос” (www.toposcentre.com), некоторые статьи в несколько изменённом виде были представлены на сайте “Наше мнение” (www.nmnby.org), а затем опубликованы на сайте Интеллектуального сообщества Беларуси http://www.belintellectuals.com, который здесь представляет Александр Адамянц.

 

И мне показалось это очень интересным феноменом, потому что никогда до этого статьи из журнала “Топос” не перепечатывались, или они вообще не становились предметом интеллектуальных дискуссий. Они, может быть, представляли определённый интерес для философской аудитории в Беларуси, но, в общем-то, они не обсуждались широко и тем более не привлекали к себе интереса на форумах. Я полагаю, что это хороший знак, симптом того, что журнал с несколько размытой идентичностью – особенно «размытой» сейчас, после того как появился этот десятый номер, – тем не менее обрёл (или начинает) обретать читательскую нишу, ту аудиторию, которая, возможно, для нас самих долгое время являлась вопросом.

 

Я полагаю, что некоторые из присутствующих, наверняка, этот журнал видели, поэтому я не буду его представлять ни по статьям, ни по авторам. Скажу только, что для публикации в журнале мы мобилизовались сами и пригласили всех тех наших коллег из ЕГУ, для которых и факт существования, и акт закрытия ЕГУ действительно являются делом как личным, так и политическим. С другой стороны, мы привлекли некоторых людей из других университетов (в том числе и наших западных коллег), всех тех, кому было бы интересно в этом номере поучаствовать. Но, прежде всего, не устану это повторять, я считаю, что этот журнал стал формой коллективного высказывания, нашей реакцией на то, что произошло, и с ЕГУ в частности, и, может быть, на все то, что произошло с интеллектуальной средой в Беларуси в целом за последние годы.

 

Наша фокус-група – беларускамоўныя беларусы. Кіруючыся іх бягучымі культурнымі патрэбамі, мы спрабуем запоўніць незапаўняльнае. Напрыклад, у нашай краіне адсутнічае часопіс, прысьвечаны перакладам з замежных моваў на беларускую, і мы ў меру сваіх досыць невялікіх сілаў спрабуем гэтую нішу закрываць. Літаратурны працэс у беларускай мове часта прадукуе прымітыўныя тэксты, эстэтычна на ўзроўні XVIII-XIX стагодзьдзяў. У той жа час літаратурна-мастацкія выданьні адкідаюць арыгінальныя тэксты таленавітых аўтараў, таму мы ўважаем сваім абавязкам іх публікаваць. І разам з тым мы намагаемся быць у курсе інтэлектуальных працэсаў, якія разгортваюцца ў Эўропе і ў рэшце сьвету, і рабіць беларускую мову мовай сучаснай гуманітарнай навукі. Адсюль наш такі непазбыўны эклектызм, які, напэўна, будзе перасьледаваць нас датуль, дакуль ня зьявяцца адпаведныя спэцыялізаваныя выданьні на беларускай мове. А ці зьявяцца яны ў бліжэйшай будучыні – гэта вялікае пытаньне. Таму часопіс “ARCHE”, які я тут прадстаўляю, практычна немагчыма ўявіць ў кантэксьце паўнавартай культурнай традыцыі.

 

“ARCHE” ўзьнік у 1998 годзе. Яго істотная адрознасьць ад, напрыклад, “Топоса”, была ў тым, што людзі, якія стаялі ля яго ўтварэньня, не маглі абаперціся на адукацыйную ці акадэмічную пляцоўку. Праца ў “ARCHE” выявілася несумяшчальнай з працай у дзяржаўнай сыстэме адукацыі, а прыватныя беларускамоўныя ВНУ, на жаль, дагэтуль ня створаныя.

 

“ARCHE” узьнік як прыватная ініцыятыва ўва ўмовах, калі ўлады пачыналі ажыцьцяўляць свой ідэалягічны дыктат і зачышчаць культурніцкую прастору, хоць да стварэньня холдынгу “Литература и Искусство” тады яшчэ не дайшло. Можна сказаць, “ARCHE” меў характар контркультурнай ініцыятывы.

 

На пачатку “ARCHE” арыентаваўся на інтэлектуальную “моду”, цяпер – на ініэлектульныя праблемы. Наша крытыка зазвычай абапіраецца на сур’ёзную эмпірычную базу і арыентуецца на важныя для культурнага і інтэлектуальнага працэсу артэфакты. Літаратура ў “ARCHE” цяпер ня мае цэнтральнага значэньня. Некалькі гадоў таму назад зьявіўся незалежны часопіс “Дзеяслоў”, які друкуе аўтараў, якія ня маюць магчымасьці публікавацца дзе-небудзь яшчэ.

 

Дэ-факта мы адмовіліся ад літаратурна-мастацкага профілю, за што летась атрымалі папярэджаньне ад Міністэрства інфармацыі. Кара за палітызацыю “ARCHE” была суровай: часопіс забаронены для распаўсюджаньня празь дзяржаўныя кнігарні і кіёскі і мае напаўпадпольны статус.

Часопіс “Палiтычная сфера» ўзьнік для таго, каб запоўніць нішу акадэмічнай паліталёгіі. Калі паглядзець на сучасны паліталягічны ляндшафт, то ён дзеліцца на апазыцыйную паліталёгію, дзяржаўную і акадэмічную. Апазыцыйная – гэта розныя прагнозы, бягучы “аналіз” сытуацыі, стратэгіі і г. д. Акадэмічная паліталёгія зьвязаная пераважна зь яе выкладаньнем у ВНУ. Дзяржаўная працуе ў рэжыме, зьвязаным з палітычнымі падзеламі. Яна прадукуе аналітыку і, асабліва апошнім часам, ідэалёгію.

 

І ў нас узьнікала ідэя стварыць часопіс, які б займаўся ўласна палітычнымі дасьледаваньнямі, уключаючы ня толькі практычную палітыку, але і навуковую і тэарэтычную веду. Ідэя паўстала сярод людзей, якія так ці інакш былі зьвязаныя з катэдрай паліталёгіі БДУ. Галоўнай праблемай на працягу ўсяго існаваньня часопісу было абмеркаваньне ступені арыентаванасьці на практычную палітыку, асабліва прывязка да нейкіх палітычных кампаніяў, пошук нейкай нейтральнае “інтэлектуальнае” пазыцыі, якая не была б зьвязаная непасрэдна з палітычнымі падзеламі, з палітычнымі інтарэсамі, і адначасова зь якой можна займацца дасьледаваньнем беларускага палітычнага поля. Дасьледаваньнем перш за ўсё міждысцыплінарным.

 

Наш часопіс выходзіць на дзьвюх мовах – і на беларускай і на расейскай – гэта залежыць ад таго, на якой мове піша аўтар. Замежных аўтараў перакладаем на беларускую мову. Звычайны нумар часопісу мае падтэму, напрыклад, “паліталёгія паліталёгія” ў трэцім нумары, які быў прысьвечаны самавызначэньню палітоляга ў беларускай сытуацыі.

 

Если резюмировать все эти презентации, то мы увидим несколько проектов. Проекты «Топоса», «Палітычнай сферы» и «Перекрёстков» – это проекты академические. Эти журналы издаются в количестве от 300 до 500 экземпляров и, в принципе, не нуждаются в регистрации (за исключением “Топоса”). Они продаются в одном-двух местах и преимущественно расходятся в кругу самих интеллектуалов. Проект “ARCHE” иной: он принципиально обращен к читающей публике. Это попытка выйти за границы узкого гетто читателей, состоящих из самих авторов и их друзей. И “ARCHE” удается реализовать свой проект, количество продаваемых журналов составляет 1000–1500 экземпляров. Единственное, что я добавил бы, извне этот журнал все же не смотрится столь эклектично, как это кажется изнутри. То есть, я бы назвал “ARCHE” журналом антропологическим. Это журнал по практической антропологии. Каким же образом можно обозначить представляемые этими журналом интеллектуальные позиции? То есть позиции, которые выводят журналы за пределы их дисциплинарностей, скажем так, в Беларусь. В таком случае, другой вопрос: почему пространство Беларуси внезапно проблематизировалось и как бы стало для нас всех проблемой?

 

Да году 2000-2001-га Беларусь увогуле не была аб’ектам сур’ёзных палітычных дасьледаваньняў. Калі паглядзець друкаваныя выданьні з артыкуламі па палітычнай праблематыцы, то на 90–95 % яны былі зьвязаныя альбо з тэорыяй, альбо дасьледаваньнямі кшалту “партыйная сыстэма Германіі, Францыі…” ці іншымі аб’ектамі, не зьвязанымі зь Беларусьсю. Па майму назіраньню, сапраўды Беларусь пачынае аналізавацца недзе на пераломе тысячагодзьдзяў, недзе з 2000–2001-га году сытуацыя становіцца цалкам іншай. Я думаю, што гэта тычыцца ня толькі саміх палітолягаў, але і шмат каго з інтэлектуалаў увогуле.

 

В том, что вы сказали, Андрей, прослеживается такая мысль, что, с одной стороны, 10 лет – это тот период, за время которого должна была просто вызреть как бы новая академическая среда, новая проблематика, связанная непосредственно с Беларусью, с этносоциальным, политическим, культурным пространством, и, с другой стороны, заметная политизация наших журналов, возможно, это не касается, как это ни парадоксально звучит, “Палітычнай сферы”, но, безусловно, касается “ARCHE” и «Топоса», произошла даже не в 2001 году (год президентских выборов), а буквально в последние годы. Это означает, что, с одной стороны, есть феномен Лукашенко и связанных с годами его пребывания у власти политических, экономических и социальных репрессий, а с другой – объективный процесс национального и культурного созревания, который связан с независимостью государства, но не вытекает непосредственно из определенного политического режима. И это действительно любопытно, как эти два процесса – то есть процесс постепенного ухудшения политической ситуации (в том числе процесс маргинализации и вытеснения различных неофициальных культурных проектов) и процесс вызревания независимого белорусского сообщества (“независимого” как отдельного и отличного от российского, отдельного и отличного от восточно-европейского) – как вот это всё наложилось друг на друга. И, повторюсь, всё это произошло (или же проявилось) буквально в последние два года.

 

Адбываецца якасная трансфармацыя беларускага гуманітарыя. Час, які прайшоў з моманту атрыманьня незалежнасьці, усё такі не пайшоў на глум. Шмат людзей атрымалі больш-менш якасную заходнюю адукацыю. Напрыклад, да палавіны аўтараў кожнага нумару “ARCHE” маюць адукацыю, атрыманую ў заходніх унівэрсытэтах альбо фізычна знаходзяцца ў заходніх акадэмічных асяродках. Гэты якасны рывок у беларускай гуманітарыстыцы, можна спадзявацца, створыць нармальную інтэлектуальную дынаміку.

 

Зусім інакш было адразу пасьля атрыманьня незалежнасьці: працягвала існаваць савецкая традыцыя ператварэньня гуманітарнай навукі ў ідэалёгію альбо ў палітызаваную журналістыку.

 

Другая рэч, якая цешыць – Беларусь сапраўды становіцца прадметам рэфлексій міжнароднай інтэлектуальнай супольнасьці. Мы назіраем выбух зацікаўленьня да беларускай праблематыкі. У “ARCHE” , між іншым, сёлета друкаваліся беларусазнаўчыя дасьледаваньні такіх буйных заходніх навукоўцаў, як брытанскі палітоляг Эндру Вілсан, амэрыканскі гісторык Тэадор Вікс, які сядзіць цяпер у Вільні і піша кніжку, прысьвечаную інтэлектуальнай гісторыі гэтага гораду, японскі палітоляг Кімітака Мацузата, прафэсар Хакайдзкага ўнівэрсытэту. Гэта першае-лепшае, што мне трапляе да галавы.

 

І апошняе. Вот выйшаў нарэшце доўгачаканы другі том “Гісторыі Беларусі” Якава Трашчанка. І першае-лепшае, што прыйшло мне да галавы – гэта прапанаваць напісаць на яго рэцэнзію славутаму ўкраінскаму гісторыку Яраславу Грыцаку. Ён кажа: не праблема, прысылай, буду пісаць. Наўрад ці гэта было магчыма яшчэ дзесяць гадоў таму назад, каб Яраслаў Грыцак, адзін з самых такіх таленавітых і ўплывовых украінскіх гісторыкаў, узяў і напісаў нешта на замову беларускага культурніцкага часопісу. Беларусь становіцца сваёй, больш прысвоенай краінай ня толькі для беларусаў.

 

Такое ощущение создаётся, что после Лукашенко нам всем будет нечего делать, что это Лукашенко раскрутил Беларусь как бренд, и именно поэтому сейчас этим интересно и актуально заниматься. А потом – за что боролись, на то и напоролись: постлукашенковская Беларусь реинтегрируется в европейскую семью и мирно в ней растворится. А оппозиционные интеллектуалы превратятся в идеологов космополитичного либерализма или переквалифицируются во что-то вроде фольклористов, собирающих остатки народной традиции, чтобы мастерить из них тряпичных кукол независимости. Отсюда и вопрос о наших критических интеллектуалах – они критические только до тех пор, пока раскрученный не ими бренд «Беларусь» дает столько поводов для изощренной и язвительной критики, которой сочувственно внимают во всем мире, или же они критические вне зависимости от этого бренда.

 

В начале дискуссии была попытка дефиниции критического интеллектуала. Речь шла о том, что критический интеллектуал – это тот, кто дистанцируется вообще от любых политических течений, партий, движений и т. д. Вот сама эта дистанция от какого-либо участия в борьбе за власть, от ярко выраженной позиции в этом смысле создаёт критических интеллектуалов. Я это услышал. Правильно?

 

Дасьледчык павінен выходзіць з палiтычнага поля, калі ён займаецца выданьнем часопіса ці прадукаваньнем дасьледчага тэксту. Гэта ня значыць, што “інтэлектуал” павінен займацца толькі напісаньнем тэкстаў, ён можа некалькі разоў у тыдзень пераходзіць з аднаго поля ў іншае, але натуральна, калі ён займае дасьледчую (рэфлексіўную) пазыцыю, дыстанцыя павінна захоўвацца.

Это скорее ситуация тоталитарного общества, когда сам акт независимой «чистой» мысли является как бы непосредственно контридеологическим актом. Когда контридеологична любая дистанция по отношению к пропитанной идеологией реальности. Но назвать тоталитарной современную Беларусь было бы преувеличением. А после Лукашенко это дистанцирование и вовсе не будет работать, надо будет занимать какую-то позицию…

 

Я согласен, что лобовая критика партии власти или, скажем, либеральных демократов не является задачей интеллектуала. Но если критическая позиция по отношению к существующему порядку вещей является неотъемлемой характеристикой интеллектуала, то что ему нужно критиковать в таком случае, по отношению к чему, к какому критическому объекту должен он конституироваться как определенный субъект общественной жизни?

 

Я согласна с тем, что сказал Андрей Горных. Действительно, Лукашенко – это некий брэнд. Его можно считать едва ли не самым известным белорусом в мире. Многие за рубежом хоть что-то знают о Беларуси только потому, что слышали о Лукашенко. Но это так, к слову. Я хотела бы подчеркнуть другое. На мой взгляд, сегодня идет заметный процесс политизации и, если можно так выразиться, политологизации критических интеллектуалов. Если мы возьмём последний номер «Топоса», то можем сказать, что в определенном смысле это – политический манифест. Подобная политизация и политологизация – неизбежный процесс, потому что чем дальше, тем больше происходит политизация вообще всей жизни Беларуси. Это может вызвать определенное возражение, потому что чаще мы говорим, будто «всем всё по барабану», «народ апатичен», «никому ничего не интересно». Но это не так. На самом деле жизнь Беларуси предельно политизирована. Предельно. Она политизирована уже потому, что какую бы сферу жизни мы ни взяли, сразу же сталкиваемся с присутствием в ней власти. Мы в буквальном смысле натыкаемся на власть. Причём даже в таких, казалось бы, далеких от политики сферах, как спорт или реклама. Это всё стало политикой. В прошлом году мы столкнулись с этим, когда закрывали ЕГУ. Государство в лице чиновников пришло и сказало: «Хватит, давайте закроем». Позже так же поступили и в отношении других университетов. И поэтому все рассуждения о Беларуси – это рассуждения о политике. Приходится «думать Беларусь», прежде всего, как политический проект. Как только вы назвали свой журнал “Палітычная сфера”, вы стали не только политологами, вы стали политиками. Мы прекрасно понимаем, что если мы называем себя политологами, то тем самым уже занимаемся политикой. Согласитесь, что в Беларуси в отсутствие политического рынка, политической конкуренции, политология вообще не нужна. Строго говоря, у нас нет и политиков, кому могли бы понадобиться политические консультанаты. Поэтому, когда вы, Андрей, говорите: “Я -- политолог” – вы как бы заявляете о своей политической позиции. Вы становитесь сторонником политического рынка. Вы претендуете на то, чтобы менять ситуацию в стране.

У меня такое впечатление, что я читаю полемику Ленина с Кауцким. Или про “партийность в литературе”. Когда мы – и я, потому что работала в ЕГУ, писала в “ARCHE“, публиковалась в часопісе “Фрагмэнты”, то есть я вместе со всеми в этой лодке, – вот мы сидим здесь, объявляем себя критическими интеллектуалами, на наших сайтах написаны всякие красивые слова. Но все вот эти журналы издаются, естественно, при поддержке каких-то гуманитарных фондов, это тоже известно, это реальность. При этом мы знаем, как мы все голосуем, но потом мы вообще открещиваемся от какой-то политической позиции и делаем вид, что мы вообще и неангажированные, никогда не были ангажированными и вообще чистые интеллектуалы. Можно ли попытаться деконструировать себя, постараться быть честными с собой? Понятно, что то знание, за которое нам платят и которое мы производим, которое невостребовано в старой системе образования, является политическим. Я, к примеру, не могу себе представить – даже пережив закрытие ЕГУ, как все остальные, как травму – я не могу себе в Америке представить университет, который финансировали бы белорусские или российские деньги (ну, белорусские, это в принципе невозможно – пусть российские), где преподавали бы “российский” корпус текстов, связаный с какой-то российскоцентричной позицией, и выпускники которого потом устраивались, за неимением мест в Америке, за ее пределами и там зарабатывали этим знанием... То есть мы действительно в это вовлечены. Наша позиция была политической с самого начала, и она структурно политическая, учитывая те ресурсы, которые мы все используем. При этом делать вид, что, ну, мы не знаем, за что закрыли ЕГУ, – невозможно.

 

Мы подошли, возможно, к первой модели понимания критического интеллектуала. Можно представить Беларусь в виде рамки или поля, в котором обнаруживают себя самые разные издания и проекты. Часть из них представляют minority culture – миноритарную белорусскую культуру (“ARCHE“, “Фрагмэнты”); на пограничье этой культуры и академической среды возникает “Палітычная сфера”, за пределами этой культуры возникает и существует “Топос”. Однако неожиданно внутри этого пространства происходит что-то такое, что как бы вытесняет “Топос” и ЕГУ за рамку Беларуси, одновременно и на рамку миноритарной культуры происходит давление, которое сжимает её и стремится к захвату. И в этой ситуации все перечисленные позиции начинают связываться, скажем, взаимной оценкой, взаимной полемикой. Например, с позиции “ARCHE“ как журнала по практической антропологии, всё, что напечатано про Беларусь в “Топосе”, – это такой крутой, к тому же отчасти снобистский, дилетантизм философов, которые считают, что они могут интерпретировать тексты, ничего не зная ни про традицию, ни про страну, так что в “Топосе” две трети любого текста -- про то, что автор читал из западных книг, и последние два обзаца, вроде бы, про Беларусь... И наоборот: авторы текстов “Топоса” смотрят на авторов “ARCHE“ как на людей, которые не умеют работать с мышлением, не умеют работать с понятиями, им кажется, что они думают, а на самом деле мышления не происходит. То есть ранее никак не связываемые проекты связываются такими взаимными оценками. Кроме того, можно оценить эту ситуацию с позиции Светланы Наумовой, говорящей, что мы все в равной мере политизированы, несмотря на то что вроде бы мы разные, оцениваем друг друга по-разному и на наших глазах, казалось бы, кристаллизуются классические интеллектуальные позиции: Альмира и Андрей – это левые интеллектуалы, а Андрей Казакевич, наверное, правый... Елена же Гапова вообще говорит, что все мы куплены... Это значит, что все, что мы про себя думаем как левых, правых, зелёных и т. д., не имеет никакого значения, потому что определяющими являются те, кто оплачивает нашу работу. Что ставит под вопрос все наши позиции и достижения. В таком случае, у меня есть как минимум две версии того, что происходит. Или мы все гомогенизируемся, то есть политизируемся, становимся продажными интеллектуалами, которые существуют на западные деньги и почему-то думают про себя как про белых и пушистых; или действительно имеет место здоровый процесс кристаллизации позиций, и мы начинаем делиться на левых и правых, а не только на белорусскоязычных и русскоязычных.

Хочу пояснить свою позицию. Она заключается в следующем: то, что происходит сейчас в Беларуси, на постсоветском пространстве, хотя в Беларуси этот процесс наиболее очевиден, можно обозначить как «классовое» противостояние. В Беларуси оно имеет яркую национальную окраску. И Лукашенко тоже становится «националистом», ему «нечего делать» иначе. Это по сути «классовое» противостояние, потому что существует между группами с разными ресурсами. И соответственно интеллектуалы, которые, с одной стороны – это интеллектуалы вот этого «класса», прозападной элиты, которые работают в новых университетах, продвигают другое знание... Во всех журналах, о которых идет речь, огромную часть печатного пространства занимают переводы западных текстов. А введение в обиход некоторых текстов есть продвижение определенной идеологии. С другой стороны, существует пропрезидентская профессура, которая защищает те позиции, тот социальный капитал, который она получила в старой системе и который в новой системе вообще никаким весом не обладает. Это «советская» философия, литературоведение, история... У нас другой социальный капитал, выстроенный на западном знании и доступе к западным ресурсам. С точки зрения же политики, с точки зрения «кому выгодно», мы все выступаем за такие вроде бы хорошие вещи, как права человека, свобода, свобода слова...  Но при этом оказывается, что это в философии бывают какие-то нейтральные гуманитарные или универсальные ценности. Как только мы переходим к социальной теории, в смысле – к конкретной группе, конкретным людям на конкретном пространстве, – оказывается, что эта вот свобода слова и все остальные ценности связаны именно с позицией некоторого класса и определенным классовым устройством. Я могу объяснить, но не хочу повторять, у меня в статье, опубликованной в последнем «Топосе», об этом написано, почему та бабка, которая живёт в колхозе «Новы шлях», и которая от нового социального порядка ничего не получила, почему она голосует против «свободы слова». Да она совсем против другого голосует! Резистантные движения возникают среди тех, кому не очень плохо. А вот те, кому очень плохо, у них нет голоса, вот они там сидят, и оказывается, что от тех трёх лет или пяти, восьми лет, когда была свобода слова и всё остальное, это было полное нищенство, разграбление и разрушение жизни. А вот когда «свободы» стало меньше, оказалось, что у неё пенсия немножко выросла, ещё там что-то такое. К сожалению, это так. Это структурное разделение, от которого мы никуда не можем деться. История человечества пока ещё не знала примера демократии, когда она существовала бы вне капитализма. Но при капитализме бабке из колхоза «Новы шлях» становится очень плохо – у нее нет ресурсов, которые в этой системе конвертировались бы в капитал. И если вот эту бабку вообще вывести из дискурса, можно говорить, что критические интеллектуалы говорят между собой про всякие интересные вещи. Но я не могу отказаться от этой бабки...

 

Я хотела бы, хоть может это не совсем в том, о чём сейчас Лена говорила, вернуться к теме, которую предлагал до этого Игорь, а заодно попробовать ответить на вопрос, который задавал Андрей Горных. Во-первых, в модели, представленной Игорем, есть место тому, о чем только что сказала Лена Гапова. Лена как раз выступает с позиций такого классического марксизма, где «человек есть то, что он ест» (как говорил Фейербах). Человек, которому платят деньги, всегда, соответственно, должен их отработать. Тем не менее, в интеллектуальной среде эти отношения вовсе не так примитивны, или, во всяком случае, они нуждаются в более сложных схемах. Как я писала в своей статье для «Топоса», интеллектуалу платят за то, чтобы он выступал «против», чтобы он позволял себе быть хоть в какой-то степени автономным. Человек, который перебивается с хлеба на воду, не в состоянии абстрагироваться от условий собственного нищенского существования и поразмышлять о причинах и механизмах социального устройства. Необходима определенная степень материальной независимости, чтобы иметь возможность видеть дальше и глубже.

 

Я бы с марксистской перспективой согласился, но на самом деле Елена Гапова выступает с позиции внешнего доминантного авторитета, который стремится как бы понизить интеллектуальный капитал всех нас. Да, я согласен, что у нас происходит возникновение – ну, не классов – но новых слоёв. Да, мы занимаем разные интеллектуальные позиции и разные места в структуре производства знания. Но разве это говорит о нашей тотальной продажности?

 

Можно, я закончу то, что я хотела сказать? Очень коротко. Мне представляется, что связь между деньгами и мыслью не такая простая и однозначная: философия вообще не была бы возможной как таковая, если бы речь шла только о том, кто в какой структурной позиции находится. Но, с другой стороны, я подумала, что сейчас, наверно, в данный момент дискуссии, это довольно актуальное различение, потому что у критических интеллектуалов, придерживающихся либеральных взглядов, после ухода Лукашенко точно возникнут проблемы с тем, что критиковать дальше. У левых интеллектуалов такой проблемы не возникнет -- просто потому, что капитализм более живуч, чем Лукашенко. И, соответственно, после ухода Лукашенко наш объект критики сохранится.

 

Андрей Казакевич рассматривает белорусскую политологию как достойный критики объект. Светлана Наумова говорит о том, что объектом критики является вообще политика, в частности Лукашенко и всё, что с этим связано. Но и это, мне кажется, заужает объект критики, по отношению к которому складывается позиция интеллектуала. Нужно брать «ширше». Лена Гапова в рамках постмарксистского проекта считает, что этот объект может быть самым различным – самые разнообразные виды угнетения. Маркс критиковал эксплуатацию рабочих, а интеллектуал времен постмодерна критикует положение женщин, афро-американцев, сексуальных меньшинств, домашних животных – то есть, всё что угодно (особенно если это находится в рамках политики фондов, выделяющих деньги на исследования). Казалось бы, куда уж шире. И тем не менее, если мы вспомним о генеалогии критического интеллектуала, мы должны обратиться к марксизму, чтобы хоть как-то очертить понятие. Главным и неповторимым объектом для критики в данном случае является такая вещь, как товарно-денежная форма, которая работает на всех уровнях, во всех феноменах капиталистической культуры. И задача-минимум критического интеллектуала – детектировать и доводить до сознания большинства, «среднего класса», то, как работает товарно-денежная форма там, где обыватель и не предполагал ее встретить, – на уровне искусства, фантазии, желания, пространственно-временного опыта повседневности. То есть в этом смысле, как мне кажется, критическая теория, левая идея и марксизм – абсолютно имманентные западному обществу явления. Начиная с того, что они родились, собственно говоря, в недрах Европы как попытка западного общества отдать себе отчёт в том, что с ним происходит. И как минимум уберечь себя от идеологического фантазма, Единого Народа, объединённого идей нации, или свободного потребления, или демократии, чего угодно. Вот та философская рамка, которую должен, на мой взгляд, пусть «боковым зрением», но удерживать критический интеллектуал, рассматривая то или иное конкретное событие или феномен. Если мы эти рамки не удержим, если мы целиком уйдем в частности, будь то положение белорусского гуманитария или чёрной лесбиянки, это будет непростительная редукция критического объекта.

Что же касается дискуссии о критических интеллектуалах. Мне кажется, что, прежде всего, тут смешиваются два подхода. Во-первых, критика как говорение того, что я против, и, соответственно, писание идеологических статей для «Народной воли», только на более квалифицированном языке и со ссылками на тех или иных западных или местных представителей. Во-вторых, критика в смысле Канта, то есть вскрытие условий возможности чего-либо: условий возможности политологии или условий возможности режима. И в этом смысле снимается проблема дистанцирования, его возможности. Это, прежде всего, рефлексивная практика, рефлексивное занятие.

 

Ещё пару слов по поводу «Топоса» и, скажем так, купленности или продажности интеллектуалов. Если мы говорим о том, что все интеллектуалы куплены, и обосновываем это какими-то схемами, то непонятно, откуда это высказывание произносится. «Кто проплатил за то, чтобы сказать, что все интеллектуалы куплены»? То есть это перформативное противоречие.

 

Что же касается политизации, мне представляется – по крайней мере, я опираюсь на данные социологических исследований, – что на самом деле есть абсолютная деполитизация... То есть политика в Беларуси исчезла – если понимать политику как решение общих проблем, и практически все сферы жизнедеятельности общества стали управляемыми. То есть произошла замена политики администрированием. Куда ни ткнись – чиновник. Но чиновник не сам принимает решение.

 

И относительно «Топоса», и статьи Фурса. (…)

 

Статья несколько избыточна. Если обратиться к литературным источникам, исследованиям, то, в принципе, всё у нас делается по Геббельсу. Это работало и в 1930-е годы. Но, тем не менее, в конце статьи Фурс делает очень важный вывод, важную констатацию. Основная проблема состоит в том, что весь интеллектуальный дискурс и вся Беларусь сконцентрированы на фигуре Лукашенко. Соответственно, тем самым производится различие. Одни интеллектуалы, выступающие за или против, воспроизводят эту самую фигуру. И другие, которые пытаются просто найти какие-то иные основания для того, чтобы описать происходящее в Беларуси. Потому что, выступая против, я всё равно придаю значение, я придаю статус тому, против чего я выступаю. Мне кажется, что одна из задач критических интеллектуалов – показать, что Беларусь не тождественна этой фигуре.

 

Тут было сказана пра ўплыў “інтэлектуалаў” на палітыку (у тым ліку і праз выданьне часопісаў). Але я, напрыклад, ня бачу сэнсу прапаноўваць палітыкам акадэмічны часопіс, каб яны яго чыталі. Гэта трошкі іншы жанр, для іншае аўдыторыі, тут мы кажам пра вытворчасьць веды. Я збольшага добра ведаю, якім павінен быць часопіс, каб яго чыталі лідэры партыяў ці іх намесьнікі, але гэты іншы жанр. Прынамсі будуць чытаць функцыянеры ды аналітыкі каля іх, нешта будуць абмяркоўваць, будзе адбывацца камунікацыя. Але гэта зусім іншае. Калі выдаецца прадукт “акадэмічнага” жанру, ён ня можа выдавацца там па 10–11 тысяч экзэмпляраў і прадавацца ў кожным шапіку. Гэта немагчыма, тысяча – тысяча дзьвесьце максымум. І такое выданьне накіравана на прадукаваньне веды, а не на зьмену палітычнага ляндшафту ці актывізацыю палітычнае камунікацыі. Потым гэта веда можа трансьлявацца праз сыстэму адукацыі, праз дыскусіі, іншым чынам уплываць на сьвядомасьць, але ад пачатку такая задача ня ставіцца. Для гэтага ёсьць іншыя структуры, іншыя выданьні, іншыя інтэлектуальныя практыкі. Той самы інтэлектуал, скажам, чалавек, які займаецца выданьнем такога часопісу, можа жыць за кошт нейкіх іншых спраў – грамадзкіх, дзяржаўных, палітычных і гэтак далей.

 

Я хотела обратить ваше внимание, что у того круга людей, которые считают себя интеллектуалами, все-таки есть потребность выйти из «интеллектуального гетто», как говорит Игорь. Я приведу в качестве примера многим здесь хорошо известную историю с сайта «Наше мнение», который, в общем-то, появился по инициативе одного человека, точнее – небольшой группы людей. Я имела непосредственное отношение к его созданию. Сайт задумывался как сайт политической аналитики, где можно найти непосредственную реакцию на политические события. Но спустя некоторое время на этом сайте стали появляться статьи тех, кого я даже не ожидала там увидеть. Кстати, многие из здесь присутствующих предлагали свои статьи. Можно говорить о том, что они захотели выйти за пределы узкого круга и попасть в круг более широкий. Конечно, публикация на сайте тоже не гарантирует массовой аудитории, но все же это аудитория более широкая. При этом я считаю, что такие попытки надо приветствовать. Мне кажется неуместным интеллектуальный снобизм. Это не значит, что нужно в буквальном смысле «идти в народ», но, в принципе, какая-то часть интеллектуалов естественно должна заниматься популяризацией своих позиций.

 

Я толькі яшчэ раз адзначу, што трэба адчуваць розьніцу жанраў. Ёсьць практыкі па вытворчасьці “аналітычнае” палітычнае веды кшталту сайту “Наше мненіе”, ёсьць прастора чыстае палітычнае камунікацыі: “Народная воля” і г.д. Задача нашага часопiсу -- сама/апісаньне беларускай палітычнай сыстэмы на адносна “нармальным” канцэптуальным і крытычным узроўні, усё. Гэта – ідэальная мадэль. Далей вынікі дасьледаваньняў, натуральна, могуць распаўсюджвацца праз сыстэму адукацыі, сэмінары і г. д. Прычым гэта могуць рабіць тыя самыя людзі, якія робяць выданьне. Але большасьць тэкстаў з нашага часопісу немагчыма зьмесціць на сайце “Наше мненіе” ці ў “Весніку БДУ”. Напрыклад, добры тэарэтычны тэкст пра выбары ў якім-небудзь, ня ведаю, Воранаўскім раёне з аналізам на 20 старонак, думаю, немагчыма разьмясьціць ні на сайце “НМ”, ні ў “Весніку БДУ”, ні тым больш у “Народнай Волі”.

 

Мне все-таки кажется, что сейчас мы и говорим о критических интеллектуалах, и нет. То есть и та позиция, которую отстаивает Андрей Казакевич, и та позиция, которую занимал «Топос» до десятого номера, – это позиция профессионального журнала. То есть журнала, работающего в специальной области знания. И, на мой взгляд, автор интеллектуального журнала или текст в таком журнале занимают позицию критического интеллектуала в том случае, когда этот текст действительно обретает голос в каком-то ином пространстве и начинает, можно сказать, управлять этим пространством или какой-то частью этого пространства, то есть начинает влиять на власть, вести за собой определённые группы. Интеллектуал, или критический интеллектуал, – это тот, кто влияет на власть. Это не упрек профессиональному журналу, который необходим. Но быть профессионалом в своей сфере знания не значит автоматически быть критическим интеллектуалом. Я считаю, что наши журналы как профессиональные занимаются структурированием белорусского культурного пространства, структурированием пространства знания. Но последний, десятый, «Топос» сделал попытку занять позицию критического интеллектуала, поскольку его предметностью – профессиональной предметностью – стала Беларусь, которая не уместилась в рамки философской рефлексии. Это значит, что мы предложили размышления тем, кому наши размышления интересны и ранее были совершенно не доступны, поскольку мы работали с такими предметностями, с которыми работают только философы. А сейчас мы обратились к такой предметности, да, но из своей философской перспективы, которая как бы востребована, о которой в этой перспективе пишут, которую анализируют и в других областях. Возможно – я сейчас думаю, – что по существу любая тема может быть философски, политологически, социологически осмыслена так, что она будет доступна и важна и в других сферах. Возможно, это еще одно измерение интеллектуализма и критического интеллектуала, касающееся и вопроса о стандартах академизма: чтобы философ мог написать так, чтобы это было интересно и важно не только ему. Но всё-таки в моем понимании критический интеллектуал – это тот, кто влияет на власть. И в общем-то надо признать, что мы, и «Топос» в частности, никак не влияем на ситуацию в Беларуси. Наша аудитория – это три человека, которые занимаются самоопределением, журнал помогает им самоопределиться, поддержать уровень знаний. С последним же «Топосом» мы приоткрыли глаза на то, что мы как философы можете анализировать Беларусь и какие-то ее проблемы. Однако это только первый шаг. Который свидетельствует о том, что критических интеллектуалов в Беларуси пока еще нет. В таком случае, что мы обсуждаем? Возможно, нам нужно задаться вопросом, как в нынешних условиях всё-таки поддерживать уровень профессионального знания?

 

Мікола Кацук:

Я хотел бы сделать одно довольно существенное уточнение. В штаб-квартире БНФ на нынешнем проспекте Машерова есть книжная лавка, и там лежит журнал «Палітычная сфера». Там он лежит, и политики его читают. Так что, мне кажется, не надо заранее прибедняться. Другое дело, что, так или иначе, интеллектуальный текст, как камень в воде, разносит какие-то волны. И так или иначе политики вынуждены реагировать на это. И мне кажется, что позиция, если мы говорим о позиции редактора журнала, состоит в том, чтобы была внутренняя политика издания, чтобы планировать ходы. Ведь на самом деле ангажированность возникает не из-за того, что кто-то там за кем-то стоит, а потому, что ангажирован интеллектуал или исследователь, прежде всего ангажирован выбором темы. То есть можно выбрать такую тему, под которую кто-то даст денег, а можно исходить из своего интереса. И в этом смысле журнал «Палітычная сфера», что бы там Андрей Казакевич ни говорил, так или иначе меняет если не власть, то те же политические партии, тех людей, которые находятся в оппозиции. И в этом необходимо, мне кажется, просто продумывать направленность воздействия. Потому что они всё равно… Они уже читают этот журнал. Да, я думаю, то же самое с «Топосом», и «ARCHE», и так или иначе всё это разносится.

 

Я хотел бы высказаться по поводу того предмета, который мы обсуждаем на этой встрече. Можно до бесконечности спорить о том, кто из нас левый интеллектуал, а кто правый. Можно рассуждать о том, кто и за что платит, а кто нет и т. д. Разумеется, всё это важные вопросы, о них можно и нужно спорить. Но у меня возникает вопрос об уместности того спора, который происходит в данный момент. Следует ли обсуждать здесь, на этой встрече, вопросы теоретические? Мне кажется, что для этого есть масса других, более подходящих возможностей. Для этого интеллектуальная традиция (в первую очередь западная) выработала специальные формы. Есть научные журналы, конференции, семинары и т. д. Сейчас более важной проблемой является проблема практическая. Проблема, которая определяет общую культурную ситуацию в Беларуси, в частности ту ситуацию, которая касается сферы интеллектуальной деятельности, сферы социогуманитарного знания. Эту культурную ситуацию очень хорошо определил белорусский философ Валентин Акудович. Он назвал эту ситуацию как «архіпелаг Беларусь». Что означает эта метафора? Акудович использовал ее применительно прежде всего к беларускому языку и самосознанию. Существуют различные группы людей, локальные сообщества, отдельные люди, которые говорят на беларуском языке, культивируют его, пытаются развивать и популяризировать. Но эти центры существуют отдельно, они почти не связаны друг с другом. Ситуация беларуского языка напоминает архипелаг среди «моря русского языка». Метафора архипелага очень точно характеризует и ситуацию интеллектуального пространства Беларуси. К примеру, если я лично не был бы знаком с Андреем Казакевичем, я и понятия не имел бы о том, что существует такой журнал, как «Палітычная сфера». Притом что мы живем в одном городе. Что же говорить о человеке из провинции, человеке, который живёт в другом городе или общается с другими людьми. Основная проблема состоит в том, что в Беларуси не существует публичного пространства, общего пространства, где может осуществляться свободный обмен информацией. У нас нарушены коммуникации. Вернее, не нарушены, а еще не созданы, их изначально не было. Понятие «коммуникация» имеет технический смысловой оттенок. Техника – дело специалиста, который может прийти и устранить неполадки. Но здесь проблема гораздо глубже. Для ее обозначения понятию «коммуникации» я предпочитаю понятие «диалога». Основная культурная проблема – это проблема диалога, общественного диалога. Мы живем в ситуации отсутствия общего информационного и интеллектуального поля. Нам необходим некий общественный форум, специальное пространства, где возможны встречи разных людей. Наша сегодняшняя встреча – это одна из возможностей, где коммуникация и диалог могут состояться. Одна встреча, конечно, не создаст общего поля, публичного пространства. Подобные встречи должны происходить чаще. Но должны быть и другие формы.

В заключение мне хотелось бы сказать, что в создании общего публичного пространства огромная роль принадлежит журналам. И это должно быть понято. У журналов для этого есть средства, есть потенциал уже в силу самой своей формы. Журнал – это элемент публичности. Но в наших сложных условиях, в нашей политической ситуации роль и ответственность журналов неизмеримо выше, чем в относительно благополучных и более свободных странах Запада. Для этого редакциями должна осуществляться специальная политика, прилагаться дополнительные усилия, чтобы способствовать возникновению общего интеллектуального поля.

(...)

 

Валер Булгакаў:

Мне здаецца, мы адыходзім ад заяўленай тэмы круглага стала – “Крытычныя інтэлектуалы: сымбалічная барацьба і структурнае процістаяньне”. У нас, з аднаго боку, усё зводзіцца да самабічаваньня (маўляў, сувязь з чытачамі парушаная, а Лукашэнка зьяўляецца інтэрацыйным цэнтрам, які яднае, структуруе і абуджае інтэлектуальную прастору), і з другога – да саладжавасьці і самазаспакоенасьці (не хапае ўсяго трошку посьпехаў і славы). Я хацеў бы наэлектралізаваць нашу сёньняшнюю дыскусію абгаворваньнем момантаў, якія не да канца былі агучаныя.

 

Ігар Бабкоў спрабаваў намацаць узаемныя стэрэатыпы аўтараў «ARCHE» і “Топоса”. Ён закрануў вельмі сур’ёзную праблему ўзаемаадштурхоўваньняў у нашым інтэлектуальным асяродзьдзі. Мы ня ведаем адзін аднаго, прэзэнтуем розныя ідэалёгіі і кіруемся рознымі каштоўнасьцямі. Ідэалёгія беларускамоўных вельмі часта ўспрымаецца як аўтарытарная і дэструктыўная. Зь іншага боку актывізацыя творчасьці на расейскай мове ў Беларусі ў пэўных колах беларускай інтэлігенцыі бачыцца як яшчэ адна праява расейскага культурнага гегеманізму.

 

Таму неабходна абмяркоўваць узаемны нэгатыў. Сапраўды, для многіх аўтараў «ARCHE» часопіс “Топос” і асяродзьдзе, якое стаіць за ім, дагэтуль успрымаецца як часткай правінцыйнага, абласнога расейскага інтэлектуальная працэсу, зьвязананага зь Беларусьсю толькі геаграфічна, а не культурна. Адпаведна, толькі капрызам гісторыі тлумачыцца той факт, што ён зьявіўся ў Менску, а не ў Варонежы ці ў Екацерынбургу, калі гэта фармуляваць агрэсіўна. А зь іншага боку, часопіс «ARCHE» і агулам інтэлектуальны рух на нацыянальнай мове часта асацыююецца ня толькі з слабой філязофскай культурай, але і з ваяўнічым нацыяналізмам і антычалавечнасьцю.

 

І яшчэ вельмі важная тэма, якая не прагучала тут, гэта тэма візіі будучыні Беларусі. Гэтае пытаньне таксама расколвае нашу гуманітарную прастору. Стратэгічная мэта асяродзьдзя, якое я прадстаўляю, гэта тварэньне нацыі па эўрапейскай культурнай мадэлі, куды больш пасьпяхова рэалізаванай сёньня на Ўкраіне. Гэта шлях пабудовы нацыі, якая цэмэнтуецца нацыянальнай культурай, валодае нацыянальнай ідэнтычнасьцю, існуе пераважна ў нацыянальнай інфармацыйнай прасторы і тым самым нарэшце пазбаўляе кіруючы аўтарытарны рэжым культурнай і палітычнай легітымнасьці, прыводзячы да дэмакратыі. З гэтага пункту гледжаньня пераход да дэмакратыі немагчымы без пабудовы такога мэтафізычнага канструкта, якім зьяўляецца культурная нацыя. Для рэдакцыі “Топосу” ці для ўсяго асяродзьдзя ЭГУ гэта, бадай, ня факт. Яго прадстаўнікі існуюць у сваёй прасторы, для іх гэтая ідэя не зьяўляецца асновасяжнай і фундамэнтальнай. Нас разьдзяляюць ідэі і каштоўнасьці, яны будуць разьдзяляць нас і выклікаць канфлікты, скрытыя ці яўныя супрацьстаяньні незалежна ад таго, хто цяпер пры ўладзе.

 

Наконт Лукашэнкі. Было сказана, што Лукашэнка атрымлівае дадатковую культурную і палітычную легітымацыю з боку сваіх крытыкаў. На самой справе фэномэн Лукашэнкі прадукуе масу элемэнтарна несумленных трактовак і тлумачэньняў, калі браць дыскурс папулярных незалежных СМІ. Ці мае права крытычны інтэлектуал, калі ён ёсьць такім, гэта пасіўна ўспрымаць гэтую хвалю маны? Уся гэта хлусьня з часам атрымлівае правы грамадзянства ў мэдыйнай прасторы і ўваходзіць у сьвядомасьць беларускіх грамадзян, калі яе ня нішчыць пры дапамозе крытыкі.

 

Да таго ж лукашэнкаўскі рэжым палітычнымі мэтадамі хавае існаваньне  грамадзтве сур’ёзных, калі не сказаць цывілізацыйных разломаў. Гледзячы штодня беларускае тэлебачаньне, можна і не здагадвацца, што наша грамадзтва разьдзіраецца знутра глыбокімі супярэчнасьцямі. Рэжым папросту стварае нам тэлевізійную карцінку, у якой даяркі дояць, трактары аруць, беларусы ўсе як адзін гавораць па-расейску і падтрымліваюць прэзыдэнта. Калі гэты рэжым заўтра заваліцца, пастаянныя гледачы беларускага тэлебачаньня пазаўтра сутыкнуцца з зусім іншай рэальнасьцю, у якой на месца аднаго старога Зянона Пазьняка прыйдуць сто новых зянонаў пазьнякоў. Канструюючы тэлекарцінку, лукашэнкаўцы нівэлююць беларускае грамадства: яны выводзяць за кадар нашы культурныя адрознасьці. У прынцыпе гэта выбуханебясьпечна.

 

Маё заключэньне будзе правакацыйным. У цяперашняй сытуацыі крытычныя інтэлектуалы супрацьстаяць перадусім самім сабе, а ня ўладам.

 

Мне кажется, нет больше оснований питать иллюзии относительно общего коммуникативного поля и универсализирующей функции философа в нём. Мы все здесь представляем вполне маргинальные дискурсы. Философское сообщество стало еще одной субкультурой – наряду с панками или толкиенистами. Более того, все более затруднительной является коммуникация между различными сообществами внутри философии. Выделяются субкультуры феноменологов, постструктуралистов и др. У нас происходит тот же самый процесс поступательной фрагментаризации и самозамыкания языков и социальных групп, который характерен для общей логики капитала. Мы думаем, что это наш уникальный опыт. Но нет ничего нового под луной. И говорить в первую очередь надо об общих процессах модернизации и постмодернизации. С «яркими», но отнюдь не революционными белорусскими отклонениями. Нужно показывать, что сегодняшняя Беларусь имеет мало общего с левой идеей, она представляет собой специфический мелкобуржуазный нарост на теле капитализма, гримасу, так сказать, модернизации. Лучше уж иметь «нормальный» капитализм, но именно в качестве критического объекта, очищенного от более архаических деревенских напластований. Нужно анализировать неисчислимые эффекты глубинной логики товарного фетишизма, от которой во времена глобального консьюмеризма и «богатые тоже плачут». И чтобы делать это хоть сколь-нибудь эффективно, приходится искать способы быть «популярным» вне университетских аудиторий, быть видимым в публичной сфере. Боюсь, у нас мало шансов избежать попыток быть «модными», «продаваемыми», сыграть на поле масс-медиа, чтобы не превратиться в сборище вконец маргинализированных чудаков, интересных только самим себе.

 

Я хочу подхватить то, что говорит Андрей, и добавить свои какие-то личные вещи. Безусловно, здесь существуют интеллектуальный рынок как некоей страны, так и постсоветское пространство, Центральная Европа и глобальный рынок. И, конечно, интеллектуалы производят продукт, который они продают на тех рынках, на которых могут. Какой-то продукт можно продать через белорусский язык, даже не столько тем, кто его здесь читает, сколько позиционировать себя людьми, которые представляют вот этот новый белорусский постмодернистский дискурс, т. е. манифестировать себя через язык. Какой-то продукт можно продать на российский рынок, но, придя на российский рынок с русским языком, остаться тем же самым деревенским родственником, который никогда не умеет правильно класть нож. И даже если мы не проговариваем эти вещи, мы на самом деле их очень хорошо знаем, если мы честны с собой, если у нас есть определенный уровень осмысления, рефлексии себя и окружающего пространства. То, что мы сейчас обсуждаем, – это как на самом деле можно продать проект под названием <Беларусь>. Именно потому мы сейчас вместе, что стало понятно, что никакие другие продукты с этого пространства так вот продавать нельзя… Возможны какие-то исключения, очевидно...

 

Но я хотела бы ответить Игорю на те многочисленные выпады, которые сводились к тому, что я считаю, что интеллектуалы «куплены». Этого нет в моих текстах. Но теперь, очевидно, я напишу еще один текст. Не про то, что интеллектуалы куплены, а что они вовлечены в процесс, которого не могут избежать...

 

Я думаю, что на этой очень оптимистической ноте можно завершить нашу дискуссию.