Россия не знала национальной и религиозной толерантности. Белорусов вообще не признавали отдельным народом, считая немного подпорченными "польщизной" русскими. Соответствующее отношение было и к языку. Наших предков лишили даже права на собственные имена и фамилии. Сразу же после инкорпорации восточных белорусских земель царские писари позаписывали Язэпов — Иосифами, Михасей — Михаилами, Томашей — Фомами. Жуки превратились в Жуковых, Коты — в Котовых, Ковали — в Ковалевых... Характерные белорусские фамилии гораздо лучше сохранились в центральной и западной части Беларуси, где писарская братия по чьему-то недосмотру не получила соответствующих инструкций.

 

По приказу Екатерины II "для собственного употребления по упражнению Ея Императорского Величества в исторических сочинениях" из монастырских, церковных и частных библиотек Беларуси в Петербург вывозили исторические хроники и архивы знаменитейших шляхетских родов. Не тогда ли окончательно затерялись следы бесценной Полоцкой летописи?

 

Царизм не мог оставить без внимания и учебные заведения. Над некоторыми из них ввели военный надзор. У новых подданных отняли право учиться в западных университетах, которым белорусы пользовались несколько веков. Делались попытки вернуть обратно тех, кто уже получал образование в Европе. Языком обучения в Беларуси в первые десятилетия после аннексии был польский. Может показаться странным, но тогда, уже в Российской империи, полонизаторы достигли немалых успехов. В Петербурге считали, что на захваченных землях лучше иметь дело с одними поляками. (Есть народ — есть проблема, нет народа — нет проблемы.)

 

С другой стороны, неуклонно набирала обороты русификация. Забегая вперед, отмечу, что за 150 лет Российская империя, пользовавшаяся природными, экономическими и людскими ресурсами Беларуси, не разрешила открыть ни одной белорусской школы. Первые такие школы появились в годы Первой мировой войны на территории, занятой немцами, чья военная администрация признавала белорусов самостоятельным народом. Белорусское книгопечатание и пресса были официально разрешены хотя и в очень ограниченных масштабах и без государственной поддержки только после революции 1905 года.

 

Не доверяли даже лояльному к Петербургу православному духовенству. Священников-белорусов переводили вглубь империи, а на освободившиеся места оттуда ехали русские, не знавшие ни языка, ни местных традиций. Они с подозрением пересматривали списки белорусских святых, понижали их в ранге, безжалостно боролись с колядованием, купальем и другими исконными обычаями белорусов. Об отношении верующих к этим православным "миссионерам" губернаторы докладывали Павлу I: "Присланные священники не способны к исполнению своих обязанностей и к поддержанию хороших отношений с людьми, этот край населяющими. Они стали ненавистны народу". Начался принудительный перевод в православие униатов, или греко-католиков, которые по подсчетам известного ученого, доктора исторических наук Анатолия Грицкевича в конце XVIII в. составляли около 80% белорусского населения. Эта цифра свидетельствует, чего стоят утверждения о том, что Россия освободила православных белорусов (которых тогда насчитывалось менее 10%) от религиозного гнета. Между тем именно декларированная защита прав "единокровных" и "единоверных" белорусов в том же XVIII в. много раз становилась поводом для вооруженного вмешательства во внутренние дела Речи Посполитой.

 

Ограничительные законы были приняты по отношению к евреям. В 1794 г. российские власти установили так называемую "черту оседлости", за которой иудеи не имели права селиться. Но и на разрешенной территории они не могли жить за пределами городов и местечек. Еврейские мещане, купцы и ремесленники должны были платить вдвое большие государственные налоги, чем христиане. На государственном уровне насаждался антисемитизм.

 

Колониальное положение бывшего Великого Княжества Литовского вынуждало многих патриотов покидать родину. Недовольны новыми порядками были и самые широкие слои населения. Вот почему война 1812 г. для Беларуси в отличие от ее восточного соседа не была Отечественной. С Наполеоном связывались надежды на восстановление ВКЛ. В белорусских полках "Великой армии" французского императора воевало не менее 25 тысяч солдат и офицеров. Надежды на возвращение независимости, как известно, не оправдались, а шесть месяцев войны России с Бонапартом унесли жизни еще миллиона белорусов — каждого четвертого...

 

После подавления восстания 1831 г. царские власти перешли к последовательной политике полной русификации Беларуси. С этой целью при российском правительстве был создан Особый комитет по делам западных губерний. Первым делом он предложил резко расширить на присоединенных к империи территориях земельные владения русских дворян и чиновников, даровав им многочисленные привилегии. В крае развернулась чистка государственных учреждений, судов, органов образования и культуры от служащих местного происхождения. Их место занимали уроженцы центральных российских губерний, которых привлекали большие надбавки к окладам и возможность быстрой карьеры. Все делопроизводство и обучение было переведено на русский язык. В 1832 г. власти закрыли Виленский университет, остававшийся единственным высшим учебным учреждением на землях бывшего ВКЛ. (Еще раньше, в 1820-м, та же участь постигла Полоцкую академию, имевшую университетский статус.)

 

Резко усилилось давление на униатов, которые знали, что они — не русские и не поляки, потому что религия у них не православная и не римско-католическая. Священники должны были служить по книгам, присланным из Москвы и Петербурга. Несогласных судили как церковных преступников. На глазах у верующих из храмов выбрасывали боковые "римские" алтари, ломали органы. Но даже в условиях жестокого преследования из 680 священников Белорусской униатской диоцезии в 1838 г. за присоединение к православию подписались только 186. Тем не менее в следующем году под эгидой властей состоялся Полоцкий церковный собор, где было объявлено о возвращении верующих униатов "в лоно прародительской православной веры, дабы пребывать отныне в послушании Святейшего Правительствующего Всероссийского Синода". Закрытие греко-католических храмов, монастырей и школ сопровождалось массовым сожжением религиозных и учебных книг, уничтожением церковных интерьеров.

 

О жестоких наказаниях белорусов униатов и издевательствах над ними с возмущением писали Лев Толстой и Александр Герцен. Вместе с принудительным возвращением к "истинной" вере предкам вбивалась в голову формула: "православный — русский, католик — поляк". Так белорусов лишали будущего, отводя им роль этнического материала, поставщика своих богатств и талантов другим. Упомянутая формула дожила в сознании многих граждан Беларуси до наших дней...

 

Российские власти планомерно искореняли на нашей земле все самобытное, родное, белорусское. В том же 1839 году, когда была уничтожена Уния, придворный царский историк Устрялов в своей "Русской истории" так отзывался о нашем языке и древней письменности: "Белорусское наречие, господствовавшее в Литовском княжестве, представляло безобразную смесь слов и оборотов русских, польских и латинских". Особенно "безобразной" в глазах ученого выглядела, должно быть, латынь, на которой несколько столетий писала и говорила вся образованная Европа. (Чтобы окончательно снять проблему, позже царь-"освободитель" Александр II запретит использовать в белорусской печати латинский шрифт, а затем наложит запрет на белорусское печатное слово вообще.)

 

Подготовив почву отменой народной веры — именно таково, по существу, было униатство, — Санкт-Петербург нанес новый удар по национальному бытию нашего народа: в 1840 г. особым царским указом было запрещено использовать в официальных документах названия "Беларусь" и "Литва", вместо которых вводилось обозначение "Северо-Западный край". Ровно через неделю вышел указ о прекращении действия на этой территории Статута ВКЛ.

 

Указы и постановления имперских властей о Беларуси пестрели словами "запретить", "закрыть", "не позволить". Запрет преподавать не по-русски. Запрет ученикам разговаривать в учебных заведениях на родном (не русском) языке. Закрытие Горы-Горецкого земледельческого института... Колонизаторы стремились превратить Северо-Западный край в глухой угол империи, где вся жизнь держалась бы на трех китах великодержавной российской идеологии: "самодержавие, православие, народность".

 

Созданная царизмом империя в отличие от, скажем, Британской была не заморской, а континентальной. Иначе говоря, колонии располагались рядом с метрополией. Такая географическая, а иной раз и этническая (как в случае с белорусами и украинцами) близость давала возможность не только маскировать угнетение, но еще и навязывать порабощенному народу чужую историю, чужих героев.

 

Вот едва ли не самый яркий тому пример. Освободительное восстание 1794 г. (являвшееся протестом против второго раздела Речи Посполитой) во главе с белорусом по крови и литвином по духу Тадеушем Костюшко железной хваткой подавляла регулярная, закаленная в захватнических походах армия Александра Суворова. Последний всю жизнь верно служил жандармской политике царизма и, кстати, не участвовал ни в одной оборонительной войне. Для России это в самом деле выдающийся полководец, для Беларуси — прежде всего каратель, командир захватчиков. За кровавые подвиги своих солдат Александр Васильевич получил от императрицы в Беларуси Кобринскую волость с 13 279 душами белорусских крепостных "мужеска полу". Кому-то это покажется невероятным, но и сейчас в Беларуси сохранились десятки улиц Суворова, а улицы имени Костюшко можно пересчитать по пальцам одной руки. А есть же еще Суворовское училище, Кобринский музей Суворова...

 

Жесткую имперскую политику, как ни горько это признавать, поддерживали и приветствовали "властители дум" передового российского общества. На публикации европейской печати о расправах с участниками освободительного восстания 1831 г. и их семьями Пушкин откликнулся известным стихотворением "Клеветникам России":

 

Что возмутило вас?

волнения Литвы?

Оставьте: это спор

славян между собою,

Домашний, старый спор,

уж взвешенный судьбою...

 

Характерно, что эти строки, кроме всего прочего, свидетельствуют: защищая имперские интересы, Александр Сергеевич не сомневался, что историческая Литва — славянская страна. В унисон с Пушкиным пел еще один защитник империи — Федор Тютчев, видевший миссию России в том, чтобы

 

Славян родные поколенья

Под знамя русское собрать

И весть на подвиг

просвещенья

Единомысленных,

как рать.