[…]
В политическом смысле модерн означал освобождение от ограничений. Началом политического модерна можно считать революции - Американскую 1776 года и Французскую 1789 года, проведенные во имя свободы и самоопределения индивида.
[…]

Пол влиянием этих событий в конце 18-го века началась политическая дискуссия о паре понятий автономия и господстве. Понятие автономии выражает здесь обращенный к людям призыв самим устанавливать правила как своей индивидуальной, так и совместной с другими жизни. В понятии автономия содержится мысль о самоопределении, а вместе с ней мысль о свободе как праве и способности к самоопределению. Если мы говорим об установлении общих и значимых для совместной жизни с другими правил, то понятие автономии отсылает к политике как возможности и необходимости определять такие правила. В этом смысле, как это утверждают классические политические философы Арендт и Касториадис, автономия означает начало политики вообще.

С другой стороны, с историей последних двух столетий мы связываем новые и невиданные ранее возможности и практики господства: господства над природой посредством естественных наук и техники, господство над другими людьми посредством государственных и прочих институтов и относящихся к ним дискурсов, не в последнюю очередь выработанных социальными науками, наконец, господство над самим собой, над нашим Я и психикой, осуществляемое в том числе с помощью техник психологии и психоанализа.

Если сформулировать коротко: воплощение в жизнь идеи автономии как единственного или как минимум важнейшего основания человеческих действий порождает стремление к господству. Способность устанавливать правила означает необходимость это делать. Если никакой другой порядок – ни божественный, ни естественный – не может быть принят, тогда порядок человеческой социальной жизни должен быть создан самими людьми.

Такие самоустановленные правила могут принимать в высшей степени различные формы – от наделения индивидов преимуществами и мыслей об автономном саморегулировании до договорного ограничения отдельных прав и их делегирования сильному государству. Но в любом случае тут налицо требование разбираться в правилах. И в ситуации отсутствия других, внешних упорядочивающих сил люди должны максимально посвящать себя поиску соответствующих правил. В этой связи современное стремление к знаниям определяется не в последнюю очередь намерением вновь ограничить случайность, которая возникает в результате устранения влияния внешних сил, и тем самым справиться с возникающей неопределенностью.

[…]

Первой особенностью модерна является его необратимость […]. Второй особенностью модерна выступает то, что его начало не знаменует начала некоего нового порядка, не знаменует начала конца истории, как это полагали многие его участники и современники, и о котором приходится слышать и сегодня.

Связано это с тем, что двойственная направленность модерна на автономию и господство не имеет в качестве своего непосредственного следствия институциональные правила. Оба понятия открыты для интерпретации и – в особенности в своем отношении друг к другу – амбивалентны. Поэтому нет одной формы модерного политического порядка, который только нужно открыть, чтобы потом он сохранился на долгие времена. Все модерные институты напротив являются особыми интерпретациями амбивалентности автономии и господства; это значит, что они исторически обусловлены, изменяемы и нестабильны. Сегодня, к примеру, политический модерн находится в ситуации перелома и сомнением в имеющемся устройстве. Однако эта ситуация означает не конец модерна вообще, а границы одной из его исторических форм.

[…] Важность понятия идентичности

В современных социальных науках понятие интереса заменяется понятием идентичности. Если понятие интереса в рамках классической социологии обозначало структурно-социальную связь между людьми, то понятие идентичности указывает на культурную связь, на ценности, нормы, адаптированные способы и виды деятельности, которые часто относятся к субстанциально определенному коллективу, с членами которых эти ценности разделяются. В этом смысле культурная идентичность оказывается фундаментом для установления политических правил. Однако эта позиция не выдерживает критики, и сама идентичность должна рассматриваться в качестве конституирующих идентичность элементов в комплексе с другими элементами. Тогда решающими при формирование идентичности оказываются выбор (вместо приписывания), изменение (вместо установления) и комбинируемость (вместо однозначности) идентичностей.

Самое же важное: идентичность не должна нормативно причисляться к центральным критериям конституирования политического порядка.

[…]

Индивидуалистический либерализм

Либертарианский способ мышления подчеркивает автономию отдельного человека, его способность самостоятельно принимать решения и принимать на себя ответственность. Однако у него проблемы с основаниями. Так, в практическом плане настаивая на ограничении форм коллективного управления, он усиливает его присутствие в виде прагматически-полицейских элементов. Под влиянием «американской модели» вмешательство государства в жизнь индивидов и общества в целом ограничивается, однако нарушение правил – особенно со стороны бедных – в значительной мере преследуется полицией и пресекается драконовскими способами.

В теоретическом плане возникает противоречие между заявлением о «конце истории» (Фукуяма), которое вступает в противоречие с разнообразием и плюральностью, отстаиваемыми либеральными мыслителями.

Все это свидетельствует о том, что либерализм располагает неразвитой теорией политики, участия и репрезентации. А на практике он имеет тенденции к тому, чтобы ослабить существующие системы морали и институтов и предложить формальное понятие государства и политики.
[…]

Пост-тоталитарная политическая философия

Эта философия берет начало в анализе трагедии Освенцима и тоталитаризмом в его обоих формах – национал-социализма и сталинизма. Опыт тоталитаризма на европейском континенте побудил ряд мыслителей Центральной и Восточной Европы стать на либеральные позиции. При этом в большей мере, чем представителями традиционного либерализма, ими делался акцент на исследование того, что в развитии западных обществ и западного политического мышления способствовало возникновению тоталитаризма, или как минимум ему не воспрепятствовало. Примерами такого обращения к либеральной традиции выступают обращение к предыстории тоталитарного мышления Я. Талмоном, размышления об «открытом обществе» К. Поппера и противопоставление негативной и позитивной свободы Й. Берлиным. Всем им присуще обращение к той версии либерализма, который необязательно выполняет политические пожелания, но, опираясь на опыт, как минимум уменьшает число опасных ситуаций.

Другая группа политических философов, к которым относятся Касториадис, Лефор, Лиотар и прежде всего Арендт, заняли иную позицию. Все они отказывались от рассмотрения тоталитаризма как распространения политики на другие сферы жизни, как это делали представители либеральной традиции. Напротив, они видели в тоталитаризме посягательство на сферу политического и требовали переопределения областей политического.

В этой связи они предложили критику модерна, которая была направлена не против его принципов, т.е. была не анти-модерной, а против исторически сложившегося модерна как выражения фатальных в политическом смысле интерпретаций этих принципов. Упомянутые выше демократические революции действительно создали (новую) возможность политики и заложили основу для конституции свободы. Однако это начинание также и напугало людей. Свобода приобрела значение неопределенности; на место надежности установленных правил заступила неопределенность и случайность исторически открытого пространства, которое должно быть наполнено собственным действием и действием других.

Большая часть политических мыслителей 19-го века – и возникающих социальных наук – посвятили себя поиску структур этого открытого социального пространства, которые должны были сделать предсказуемыми пути в это пространство. Идеи нации и класса как фундаментальные категории коллективного политического действия, с одной стороны, и представления об «органической солидарности» (Дюркгейм) индустриальных обществ, маркированных разделением труда, а также представления о «стальном корпусе» бюрократии (Вебер) или о «железных законах» олигархической организации (Михельс), с другой, упорядочили пространства человеческого действия. При этом они отделили возможности, которые соотносились с закономерностями истории и общества, от тех, которые были направлены против этого соотнесения. В глазах пост-тоталитарных теоретиков, они не столько использовали научные знания, сколько предложили способы аргументации, имевшие тенденцию ограничить пространство свободы и демократии. Тоталитаризм 20-го века в обоих формах национал-социализма и сталинизма стал экстремальным выражением такого детерминирующего свободу мышления, как и отвечающей ему практики. «Модерн» начал обозначать в соответствие с этим не начало политики, а скорее ее конец.

[…]

Представители ранних форм политических и социальных наук едва ли опирались на такие отягощенные идеологией понятия, как нация и класс. Только после Второй мирровой войны на передний план выдвинулись размышления о неизбежной эффективности и функциональности социальных и политических образований. По этим причинам системные структуры (такие как рынки или иерархическая бюрократия) взяли в «модерных» обществах верх над прочими элементами и одержали победу в системной конкуренции. Для возможности политики это означало то же самое, что предвещали социальные теоретики 19-го и начала 20-го вв. Политическое действие начало определяться как возможное только в том случае, если ему не противостояли другие факторы системы.

Институты нашего общества начали рассматриваться таким образом как продукты эволюции, и их современное состояние доказывает их принципиальное превосходство перед другими историческими формами. Экономические и социальные структуры вписаны, а политические интересы репрезентируются в них таким образом, что тем самым действия получают стабильное и функциональное свершение. С этой точки зрения «политика», оцененная с позиции способности действовать и взаимодействовать, не теряет своего значения, а занимает место внутри консолидированных институтов (систем) и их функциональной рутины. Тем самым она реагирует на неопределенность социальной жизни в современных условиях.

Пост-тоталитарные теоретики не соглашаются с такой, ориентированной на понятие системы, интерпретацией. Согласно ей, функциональная редукция политики становится неизбежной и ставит под вопрос саму возможность политики. Однако согласно этим теоретикам, нет никаких гарантированных предпосылок превращения обозначенных социальных или рациональных механизмов в фундамент коллективного порядка. Ни социо-экономические интересы, ни культурные идентичности, ни индивидуальные рациональные предпочтения не могут лечь в основу этого порядка, не приведя к редукции открытости и различия, определяющих человеческую жизнь. Напротив, необходимо подчеркнуть, что способность людей действовать и взаимодействовать с целью установления общих правил не только выдерживает плюральность перспектив, но и требует ее.

Ханна Арендт в этой связи критикует отождествление политики с национальной политикой, а социальных интересов с внутренней структурой нации, и кладет это отождествление в основу кризиса в Германии в 30-х гг. 20-го века. Сегодня это отождествление дает о себе знать в виде лишения содержания сферы политического в западных демократиях и в трудностях, связанных с установлением парламентских демократий в постсоциалистических странах. […]

Однако, возрождение политической (пост-тоталитарной) мысли не должно принять вид политической философии без социального знания, какой мы знаем политическую философии, опирающуюся на либеральную традицию. Если политическая теория, опирающаяся на социальные науки, ищущие определенность [посредством вводимых понятий и создаваемых построений], принимает во внимание ограничения свободы и самой сферы политического, то политическое мышление без социального знания ведет к голому волюнтаризму. Необходима такая политическая философия, которая определяет политику как способность и возможность совместно совершать действия и при этом рефлексирует по поводу своего социального и исторического места, из которого и совершается ее мышление.

Следствия для осмысления современной политики

Современная политика нуждается в новом осмыслении, которое обусловлено социально-политическими трансформациями послевоенного мира. Сравним осмысление современности с тем вариантом политической теории, каковой она была во второй половине 19-го века.

Первое, что стоит отметить: найденные тогда теоретические решения не были настолько очевидными для их авторов, какими они кажутся сегодня. Нацию как сообщество ответственности, покрывающее индивидуальные риски, нужно было изобрести. Это касается и принципа социального страхования. Введение этого понятия означало учреждено нового отношения между индивидом и коллективом, которое не было чем-то самопонятным ни для индивидуалистических либералов, ни для националистически ориентированных «теоретиков идентичности». И не следует при этом забывать, что социальное государство, каким мы его знаем, стало относительно консолидированным после выступлений рабочего класса, войн и проявлений насилия, с которыми мы столкнулись после Второй мировой войны.

Второе замечание касается того, что недостаточно рассматривать национальное государство в качестве нового субъекта политики, а социальные классовые интересы в качестве его субстанции, объясняя современные трансформации посредством реакции национально-государственной социальной политики на экономический либерализм 19-го века. Созданию социальных институтов в конце 19-го и начале 20-го веков была присуща та трансформация политики, которую я обозначил как канализация и редукция политики. Политика в либеральном понимании приняла вид организованной массово-демократической, так что в некоторых странах не удалось оказать отпора тоталитарным движениям.

Другими словами: затяжное создание кейнсианского социального государства оказалось сложным и спорным конфигурированием экономически и социально возможного в данных исторических условиях. Оно означало одновременно и трансформацию демократии. В условиях глобализации обе опции снова нуждаются в осмыслении. С одной стороны, необходимо определить экономически и социально возможное. С другой, необходимо снова задаться вопросом о возможности политики в сильном смысле, как и о роли национального государства как резервуара нашей политики и демократии, как такового созданного впервые в условиях исторических трансформаций. Необходимо задаться вопросом о формах политического гражданства и его отношения к социальной и культурной сферам, как и о формах политического взаимопонимания, о том, каким оно может быть в условиях ослабления национального государства.

Если связь между социальным, культурным и политическим гражданством была очевидна в рамках национального государства, то сегодня существует угроза разорвать эту связь, если социальная и культурная сферы будут приватизированы на пути неолиберализма, при том что традиционная альтернатива национальной социальной политики будет не просто укреплять закрытость и исключение, но делать это в условиях, в которых, в силу экономических переплетений, это сделать невозможно.

Так как существование мирового социального государства в ближайшем будущем не предвидится, остается возможность искать путь между индивидуализацией социальной и культурной сфер и национальным обществом ответственности. Для этого необходимо сделать гражданство и гражданские права темой для обсуждения, чтобы политически обсудить современные возможности солидарности и ответственности. Такие темы, как закон об иммигрантах, минимальный размер пенсии или зарплаты, реформа медицинского страхования или унификация условий труда в ЕС, - только некоторые из примеров тем, которые должны обсуждаться не только в социальном, но и политическом ключе.

Но как возможны такого рода дискуссии в условиях редукции политики? То, что стоит на пути этих дискуссий сегодня, - такое расширение в результате глобализации охвата экономических и культурных практик, которое лишает политическую дискуссию ориентиров. Сегодня обсуждено может быть гораздо большее число тем в рамках более широкой, чем три столетия назад, публичности, однако сам политический контекст, в рамках которого принимаются решения об общих правилах, потерял ясные очертания и оказался размытым. На бюрократическом языке эта проблема обозначается как проблема компетенции, которая вызвана отсутствием ответа на политический вопрос о легитимных местах коллективного взаимопонимания.

Если мы не откроем эти места, то политике угрожает разновидность неолиберализма. К примеру, принцип супранациональной политики, при котором трудности достижения согласия связаны с вопросом, как толерантно разъяснить всем правила, которые принимает один из акторов, обозначается как «негативная интеграция». И наиболее опасным является эта интеграции применительно к самым спорным вопросам, как то вопрос о границе между тем, чем необходимо управлять коллективным образом, и тем, что можно и нужно оставить в ведении отдельного человека. Именно этот вопрос и является центральным политическим вопросом.

В этой связи имеет смысл говорить об опасности нового тоталитаризма. Это тоталитаризм совершенно нового вида. Он опирается не на нацию, не на класс и не на религию. В этом смысле он не имеет субстанциального ядра, а характеризуется тем, что субстанциальные вопросы политики не могут больше обсуждаться.

И здесь снова дает о себе знать ключевая амбивалентность модерна. С одной стороны, политика в смысле добровольного установления правил кажется сегодня возможной как никогда, поскольку мы освободились от квази-метафизики нации, класса и других идентичностей. С другой же стороны, политика сегодня абсолютно невозможна, поскольку на волне этого освобождения оказались потеряны формы взаимопонимания. Самая большая опасность современности – возможно, на самом деле безобидная и через какое-то время окажущаяся безобидной и только предвещающавшей катастрофы – состоит, как мне кажется, в том, что тем самым под вопрос поставлен сам модерн.

Сссылка на оригинал

Реферативный перевод с нем. Ольги Шпараги