Теоретическое введение

Почему вещи оборачиваются словами? Но что более важно, как слова оборачиваются вещами? Вещь значит для нас гораздо больше, чем слово, но в слове берет начало всякая вещь. Данная дискуссия не принципиальна, так как между вещью и словом сложно добиться различения, они слиты и кажутся такими в нашем тексте и в миллионах других и даже более того – во всех. Слова предстают как означающие вещей и мы сливаемся мыслью и делом с вещью, слыша ее произнесенною.

Есть явления, события и феномены, которые становятся вещью и здесь находит себя самая широкая трактовка слова, выходящая за пределы привычных и может быть уникальных пониманий слова. Слово, налагаемое на явления такого рода, создает вещь, поскольку мы размышляем о ней, объясняем ее, делаем заметной или напротив стараемся не замечать, мы полагаем что игнорируем слово, звук, но игнорируем вещь. Мы не замещаем вещь и не замечаем себя, ничего нельзя пропускать, но это не предполагает, что нужно все называть. Само требующее-называния называется в нас без нашего участия. Мы взываемся к нужному и требуемому называнию вещи таковой и слово тут как тут, оно возникает невзначай, но оно уже было и мы его не замечаем. Это удивительная способность человека не замечать слова-в-вещи и слова-через-вещь и вещь-через-слово. Это делает обильными наши размышления о слове, вещи, возможности находок и наименований; того, что пробегает между всем этим, что стягивает все это и делает все вещами, все словами и все явлениями.

Слова переливаются разными красками, переходя границы между значениями и отливая от ее края к обоим сторонам по обе ее стороны. Слова или значения формируют смысл слова, и что такое смысл вне значения? Ясно одно: игра слов находит себя в промежутке между значениями и феноменами, создавая значения в непрерывном кочевничестве от смысла к значению, от него к феномену и обратно. Слово, его значение не разделено от явления, от возможности явления, от становления значения как смысла феномена, при этом феномен всегда разный, он отличен от самого себя, как например, слово «внешность». Ведь нет всегда одной внешности кого бы то ни было, она каждый день разная, она разная в своей единственности и единая в своей разности. Кто прочертит линию становления значения феномена внешности и наделит его непреходящим смыслом? Представляется, что смысл остается прежним, несмотря на изменяющиеся значения слова, но ведь именно оно наделяет смыслами феномены; пусть, предположим, феномены неизменны, смыслы приливают и отливают от них, но есть внешняя граница феноменов, к которой приближаемся мы из чуждого границе пространства и видим феномен таким, какой он есть, не приподнимая границу смыслов. Здесь приходится вооружаться словами, как орудием, дающим возможность докопаться до понимания временной сути презентируемого феноменом. Слова, связанные со значениями, создают между говоримым и означающим напряженное пространство смысла, который продолжает непрерывно формироваться в нашем разговоре, но при этом уже имелся в наличие до всякой беседы и разговора о нем. Смысл первоначален относительно слов и в этом весь пафос философии, предпосылка вменяемых претензий на объяснение видимого-невидимого мира. Да смыслы есть и смыслы ищутся, но уточним – опять же не только или не просто с помощью слов. Слова как и смыслы были и их не было, мы формируем слова, так же как формируем смыслы, но при этом и смыслы и слова нам уже-даны. Не в нашей власти придумать новое, но что же такое работа со смыслами? Скорее слова относительны смыслов и это более или менее понятно, но как даны смыслы и при этом не даны? Можно сказать, что из ответа на этот вопрос вырастает философское знание; в напряженном поиске выхода из этого стеснения, созданного этим недоразумением, рождается вообще все, что может быть нами узнано и что познаваемо-через-не-знание. Невозможности найти ответы при ясности своего положения, делает иллюзии прозрачными, а исполнившееся призрачным.

Значение слов нужно постоянно переуточнять. Вот есть слово взрыв. Что оно значит? Только ли то, что мы обычно вкладываем в это слово? Но не получается ли, что многие в это слово вкладывают нечто другое, недели то, что мы привыкли в него вкладывать. Феноменология слова становится иной, ведь новое представление того, что означает это слово и которое стало уже не новым, - зависимо от иных образов, которые сопровождают произнесение слова. Теряется значение, иной становится феноменология, а смысл зависит от говорящего. В таком случае, что же такое феноменология? Это соединение звучания, значения и смысла. Больше всего хочется отождествить феномен со значением. Но суть в том, что феномен возникает и живет и есть – вне наших означиваний, потом уже мы их приписываем бываемому. Но одновременно же мы его конструируем: вот это и есть феноменология. Феноменология есть конструирование, есть приближение к феномену исходя из него самого и исходя из нашего желания его назвать, прояснить, присвоить, сделать как будто новым, как будто нашим. Таковым он и становится, оставаясь при этом собой, хотя без нас он не возник бы. Ничто не возникает в мире людей и их сознания, кроме того, что они называют, создают и делают. Но зачем абсолютно оголять бытие? Этот вопрос постоянно всплывает в перебранках философов с самими собой. Философ не может полностью выровнять пространство, он обращается за него, он хочет быть первым из увидевших, но, к сожалению, видит то же, что и другие. Да, бытие первично, потом наши конструкции, но все это слилось вместе и сделало нашу работу перманентной. Нужно находится сразу везде, и везде это уже не просто между. Везде это давать проговариваться бытию и говорить вместе с ним, говорить через бытие и молчать, и внимать, и вслушиваться, и не спрашивать, но жить и совершаться в каждое мгновение, которое не переносит времени, потому что время – ничто.

Как связаны вещи со словами и феноменами? Вещь есть слово, показанное через феномен. Вообще разница между феноменом и вещью, равно как и наше стремление показать, что такое вещь, не принципиальны. Нужно сознаваться в бессилии, если чего-то не можешь. Это отличает нас от натужных мыслителей особенно немецкой школы XX века. Вещь показывает себя тогда, когда мы чувствуем необходимость говорить о ней, из этого разговора может возникнуть определение вещи. Но как уже кажется, само произнесение слова вещь наполняет стремлением выяснить, что же подтолкнуло назвать что-либо вещью и что, в конце концов, мы имели в виду, когда это произносили, поскольку ведь действительно же мы нечто имели в виду, употребив именно это слово, а не иное какое. Итак, вещь есть, прежде всего, слово, но очевидно, что вещь, которую мы вложили в слово идет дальше всякого слова, иначе бы наше зрение ушло в слух и мы были бы захвачены лишь сочетанием звуков, а слух ушел бы в зрение и мы были бы захвачены набором означающих звуков, которые приписаны к тому либо иному предмету. Однако нет. Мы идем дальше, от слуха и зрения к бытию вещи. Можно сказать, что это бытие простиралось перед нами раньше, благодаря чему мы были способны вымолвить слово о вещи и увидеть ее. Так вот, феномен это некий прототип вещи, это ее мимолетная явленность, это контраст между видимым и невидимым, это приманка, это задание.

Можно поменять местами вещь и феномен и ничего не изменится. Я не исключаю возможности, что сам феномен либо вещь впоследствии исчезнут из моего анализа, они будут лишними или покажутся таковыми. Но пока они нужны. Итак, вещи это не слова, но тем не менее вещи автономны, однако и они преходящи. Например, искусство. Оно испаряется в любом трансцендентном анализе, ему нет места в запредельном, поскольку сама его природа конституирована указательным принципом на трансцендентное. Но искусство это вещь, которая являет себя нам посредством феноменов и тогда мы находим слова, чтобы добраться до сути вещей и отбросив феномены, заняться сутью. Таким образом, задача в том, чтобы говорить не замолкая и это сближает с бретоновским принципом автоматического письма и в этом одно из отличий моей феноменологии от собственно философской, а также то, что меня отличает более литературный подход, точнее именно литературному художественному выразительному повествованию я доверяюсь, чтобы достигнуть цели – произносить вещи, чтобы добиться звучания их сути. Однако вещь это тоже нечто всецело явленное и это отличает ее от логоса вещи, таким образом самым потаенным остается логос, вещь однако тоже логос, но не полностью. Ведь для нас важно, что вещь может опредмечиваться, она позволяет собою пользоваться, позволяет себя использовать, принизить. Однако сказанное здесь далеко не полно и требует дальнейшего исследования посредством письма и тогда в приближающемся конце может быть высветит нечто, на основе чего мы сделаем выводы, оформленные в заключение.

Вещь есть то, что присутствует только в нашем дискурсе о ней, логос присутствует всегда. Вещь опредмечивается в разговоре о ней, вещь наделяется пространством, количеством, другими свойствами; она наделяется способностью видоизменяться под воздействием наших слов о ней и слов-из-нее. Вещь плавно перетекает из уст в уста, из века в век, из прошлого в будущее и из будущего в прошлое; из психологии в логику и обратно. Вещь странно самостоятельна, но при этом особна; она может устранять причину разногласий, но тут же порождать новую. Вещи создаем мы сами, но они уже были до нас. Вещи это состояния, пространства, части природы, части тела, тела, одним словом – все, что создано. А так как человек не создал ничего, следовательно он не создал и вещи. Но вещи постоянно трансформируются под воздействием воли человека, значит человек соучастник-в-вещах. Он пере-творит их на свой манер, а вещи пронизывают его.

Часто для нас все начинается со слов, за которыми неминуемо стоят вещи, но вещи не видны сразу. Возможность преодолеть эту дистанцию задается нашей внутренней потребностью проникнуть в вещи-за-словами. Слова цепляются за ситуации, но ситуации это еще не вещи, вещи стоят за ситуациями, вещи стоят за всем и условность всякой вещи, включающая в себя ее природные свойства, состоит в ее подручности. Мы пытаемся привязать вещи к словам и ситуациям и это понятно. Вещь должна быть применена и тогда вещь станет понятна. В этом нет ничего плохого, но вещи существуют сами по себе, независимо от нас, творящих вещи посредством событий, слов и ситуаций. Всякое воспроизведение ситуации словом творит вещь как бы заново, повторяет ее архитектонику и тем самым делает ее условной. И тогда вещь убегает, скрывается, потому что не может быть приручена никогда окончательно. Убегание вещи в природе вещей, но из непонимания этого и стремления загнать вещь в слово и ситуации оборачивается фатальным убеганием вещи, она перестает быть подручной, она становится искрометной, неуловимой, одновременно тяжелой и неподъемной. Когда я читаю слово, вижу его в тексте или в тексте жизни, я обозначаю либо слово вещью либо вещь именую словом и развиваю собственную мысль. Ничего нет окончательного, тем паче в мире вещей, а значит и в мире слов и приписываемых им значений. Это важно, поскольку как вещи трансформируют слова и зависят от их значений, также и слова зависят от вещей, которые своей неуловимостью задают трансцендентальный горизонт непрекращающихся усилий по ловле значений для обозначения вещей. В этом горизонте существуем мы, но мы выше всего этого, поскольку носим в себе трансцендентный горизонт, сообщающий нам способность творить слова, вещи, ситуации.

Помимо нас есть только феномены, в мир которых мы приходим, и хотя наше влияние сказывается и на них, однако все независимо друг от друга: феномены, вещи, логос, ситуации, слова. Добиваться полного соответствия нашей мысли содержанию всего этого как в отношении их взаимосвязи между собой, так и нами, как между ними и миром, и миром и нами значит угодить в ловушку сомнительной философской логики. Лучше довериться художественному анализу, чтобы потом сделать предварительные выводы, которые тем не менее обратятся против нас неминуемо, однако отсрочат нашу гибель, во всяком случае отдалят ее на сколько возможно, тогда как логика сразу сделает все ясным и несомненным и тем сметет нашу мысль в одно мгновение, открыв дверь для совершенно противоположных, но еще более бесплодных и непонятных поисков. Я придерживаюсь того, что нужно исходить из самой жизни как являет ее нам слово и ситуация, из того, как сразу нам предстают вещи; пытаться выяснить правдоподобие соотнесения конкретного слова и вещи, которая за ним маячит либо высветлить какой новой невероятной и уникальной вещью оборачивается данное слово. Таким образом, в иных случаях нужно исходить из слов, а в иных из вещей и нашей интуиции. Однако все создается ситуацией нашего мышления, сердца и времени, конечно. Никогда не нужно спешить сделать последний окончательный вывод, если его вообще нужно делать в данном случае, поскольку сам анализ оборачивается случаем: о чем-то мы можем догадаться, что-то утверждать, из чего-то исходить, что-либо придет к нам внезапно, но никогда нельзя быть точно уверенным что. За всем скрывается все сразу, но мы не можем ухватить все, поэтому берем сразу и размышляем, что бы оно значило. Вот таков метод феноменологического мышления, которое я называю таковым и которым пользуюсь. Это художественная феноменология, которая рождается внезапно, повинуясь не моему разуму, но закону вещей, приблизиться к расшифровке которого я поставил себе целью – уже после того, как к этой цели немного приблизился. Это еще раз убедило меня, что не я хозяин ситуации, но ситуация сама ведет меня к раскрытию того, что могло бы раскрыться, пользуясь методом и доверяясь потаенному в себе, которое объемлется мышлением.

Сам выбор тем, направляемый интуицией, должен в конце показать, что же можно считать вещью, словом и феноменом. Я опробую метод, который сам пришел ко мне. Первоначально я писал о том, что захватывало мою мысль мгновенно. Потом заметил, что приходящее стремится к тому, чтобы работать по одному алгоритму. А именно, алгоритму размышления о словах, которые под моим взглядом должны были бы превратиться в вещи, первоначально таковыми и представ перед мысленным взором, но потом убежав в слова, так я думал. Чуть позже я понял это как свою задачу: размышлять о значениях вещей, упакованных в слова. Из размышления подобного свободному плаванию в никуда выплывали какие-то понятия, которые, будучи нанизанными на строки мыслей, вертелись непринужденно, оправдывая свое рождение-невзначай. Впоследствии я намеренно делал слово или вещь темой размышления и эта тема никуда не уходила, оставаясь до конца востребованной. Таким образом, исходя из спонтанного я пришел к нарочитому и так осознал свою задачу и работа стала легче, поскольку ясна стала цель моего труда. Хотелось бы выяснить соучастие слов в том жизненном мире, который создается вокруг них и который они сами формируют. Слово будит фантазию, слово будит интуицию, слово рождает значение вновь и вновь и требуется работа по расчистке этих значений, хочется оголить слово, чтобы оно вновь зазвучало. Но как? Логосом? Где первоначальное значение слова? Я не знаю, и конечно не уверен, что отыщу этот логос. Значение работы в самой работе, я не знаю результат, который меня настигнет, но я знаю цель – вращаться вокруг слова, пока оно не заговорит, до этого же буду говорить я.

Поскольку вещность вещи по Рильке хранится в художественном творении (указание Гадамера), значит я прав, используя метод художественного постижения вещей через слово, чтобы в конечном итоге обратиться к самой вещи, выявив напряжение между нею и словом [1].

Феноменологические опыты

Свалка. Думая о свалке, в сознании возникают образы покинутых вещей, которых никто не пожелал спрятать в тайниках собственного дома, не захотел раздарить, предварительно поправив в них фитилек жизни и предназначения, но отбросил от себя. Жажда как всегда заставляет человека устремляться за границы разумного, того, что было свойственно ему от начала, но что рассеялось с возвратом, испарилось и пролилось градовым дождем и мы ищем вещь, чтобы прикрыть голову, но не находим. Ее подобрал другой, тот, кто изнывает не от жажды желаний, а от жажды свершений и потому все приходит к нему в руки и даже то, что не его. Такой знает законы жизни, знает, что он утраивает капитал с каждым днем, любой поворот времени делает его богаче и на страдания и на возможности, но все происходит как бы помимо его и он этому рад, потому что доверился совершенному в себе, огонь которого он постоянно поддерживает и любвеобильно делится им с другими.

Сентябрь. Особое приятное время сентября, когда приходят воспоминания о минувшем, желто-красные мысли возрождают что-то безвозвратно ушедшее и это не связано с пережитыми этапами, это всегда новое-начало-в-пережитом-из-теперешнего. Гляди вперед и непременно увидишь недавно минувшее, которое никуда не уходило, но только начинается и уже успело завершиться. Что пленяет в сентябре? Возможности. Всегда новое открытие, ты входишь в комнату, отворяя дверь тяжелых воспоминаний, касаешься себя, смотришь на отражение в окне и между ним и тобой что-то пробегает. Ты хочешь вырваться, но понимаешь, что переживать постоянно-бывшее не хватит сил, а потом разум молча говорит тебе: это и незачем, просто приближайся к концу и окажешься в начале праздника. Тебе приготовят самое лучше место, ты не будешь к нему привязан, будешь свободно продвигаться между чужими местами и принимать поздравления, потому что твой сентябрь уже в действии и его действие не завершится никогда и воспоминаниям уступит место твоя действительность, она будет прочна и тебе не понадобится память – все будет совершаться вне времени и ты почувствуешь перемены раньше, нежели когда они случатся.

Смотрите другие примеры феноменологических опытов далее по ссылке

Предварительные итоги

Как бы мы ни обошлись со словом, оно всегда может быть перетолковано в нашу пользу. В этом суета и смысл нашего времени: слово настолько износилось, что стоящие попытки использовать слово и достучаться до него через употребление делают нас подчиненными и завоевателями слова одновременно.

Теперь все служит нам через искусство преобразования и это последний шанс постигнуть истину перед концом всех человеческих реформ. Разве на все может быть ответ? И ответ и вопрос суть слова. Если слова не замена вещей, и слиты с ними, тогда есть ответы, но лишь потому, что есть вопросы. Слова делают ответы, потому что слова делают вопросы. Теперь: вопросы связаны с вещами, ведь вещь идет из слова, зачастую. В исследовании мы исходим из слова и словом орудуем, задавая вопросы и отыскивая ответы. Но не возвращаемся ли мы к словам, исходя из них. И вот: не существует ли граница между словом-вещью и тем незримым, которое также находит себя в нас и живет там же. Не существует ли такая граница в вещи, которая обычная вещь для чувств и нечто иное в себе, но которое определяет для нашей интуиции вещь-как-таковую-целостную. Также слово несет в себе двойственность и неким образом может сливаться с вещью и овеществлять вещь. Прав и Гейзенберг и Эйнштейн. Первый в том, что наблюдение меняет природу наблюдаемого. И второй, который считал, что все можно предугадать и что Бог не прячет ничего, лишь просит искать тщательнее. Первый – многие вещи будут неясны и вероятностны. Второй – все неизменно и измеримо. По Гейзенбергу ответ предполагает под собой вопрос, то есть вопрос предполагает ответ. По Эйнштейну и вопрос и ответ – в одной плоскости и нужно расположиться относительно этой плоскости, чтобы ее наблюдать, так чтобы это наблюдение размещалось внутри наблюдаемой плоскости.

Слово формирует вещь; слово и вещь формируются. Нечто прощупывается посередине. Но: на элементарном уровне находит себя и то и другое, если не доходит и не доводимо до крайностей, за которыми находится нечто-прощупывающееся-посередине. Результат бросания кости предсказуем. Но ведь бросая кость, мы не просчитываем гравитацию, силу броска, сопротивление воздуха. Однако: данная просчитываемость, которая не просчитывается всякий раз, еще не есть ясность. Ясность данная не учитывает наших эмоций, желаний и простоты. Но это та простота, которая есть ясность Эйнштейна, которую он влагал в природу Бога. Желание есть то, что влагает в природу бытия Гейзенберг. Но желание и простота соединяются неизбежно, раскрывая пространство между, которое раскрывается вечно и неизбежно, однако проблема в том, что мы сами не находимся между, но по краям. Между тем не менее, не «общая теория всего» Эйнштейна. Ведь между по определению не определимо, то есть не теория. Уже по этому между не есть нечто общее. Между не общее; оно единое. Но нам не дано продвигаться-сразу, но по шагам; лишь интуиция создает единое под видом общего, что обусловлено нашими словами. Мы словствуем и потому отклоняемся от цели, которую чувствуем и постигаем лишь интуитивно.

Нужна ли объективность, чтобы понять замысел Бога? Не возникает ли объективность как результат такого понимания? Не исходим ли мы из некоторой меры объективности, чтобы получить в себя объективность как подарок Творца? Не запутывает ли нас само желание объективности и то ли это, что приводит к природе вещей, вообще природе всего, к пониманию нас самих? Очевидно, что в стремлении к такому постижению находит себя философская мысль, да и всякая мысль. Но природа самой мысли неотделима от природы слова, когда мы хотим в единстве всех со всеми определить и прояснить вещи. Таким образом мы неизбежно стремимся к объективности. Отсюда: надо сделать противоположный поворот и уйти в себя, от природы слов и определительно-объективирующих постижений. Что-то искрой загорается в нас, чтобы там и остаться; истина не-разделима; мы вынуждены молчать, если не хотим объективировать истину и тем самым упустить нечто важное в ее природе, если истина природу имеет. Ведь слово «природа», присмотритесь, используется незаметно нами, опять же, с целью объективировать, с целью достичь объективности.

Объективность замутняет природу, делая ее своею. Объективность оправдывает себя только в процессе создаваемых возможностей для наблюдения и задействования. Наблюдать значит уже-задействовать. Нужно другое слово, если вообще оно есть, чтобы проникнуть в то, что влечет нас. Понятно, что влечение, если оно подлинно, не обусловлено лишь страстью влечения или влечением к влечению. Оно обусловлено нечто большим. Но чем? Желанием выговорить истину? То есть желанием погрузить истину в слова. Да, это возможно, но так как мы это понимаем, выходит за пределы истинного положения вещей относительно истины. Слова относительны истины, но истина может погрузиться в слова, иначе слова были бы невозможны. Удивительно! Мы размышляем над тем, соединимы ли слова с истиной. И вот пришли к аксиоме, что по иному и не может быть. Уже по факту непреложной соединимости слов с истиной создается возможность искать истину соединимости истины и слов. Бог дает слово, через которое в том числе человек Его ищет. Но вот слово не есть истина, как и истина не есть слово в его обыденно-употребительном смысле. В каждом слове, кто бы его не произнес, и с какой бы целью не произнес уже находит себя истина (как в процессе), так изначально уже в нем присутствует. Но истина не спасает слово для нас без нас. Слово находит истину через истину, которая в слове уже. И в принятии этого и осуществлении находит себя человек, то есть через человека это спасение слова-через-истину-которая-уже-в-нем совершается. Зачем спасать слово? Чтобы слово спасло человека? Но ведь выше речь шла о погружении человека в себя, об уходе в себя после выхода истины из него на потребу всех, так что вышло, что слово ненадежная оболочка для истины.

Однако здесь как в случае с частицами нельзя не видеть возможности различных эффектов применимости слова. Квантовая механика хорошее подспорье для обоснования нашей свободы. Наше наблюдение за словами делает их способными в качестве хранилища истины. Лишь мы наблюдаем истину и это наблюдение закрепляя нашу свободу, делает нас либо рабами, либо свободными от оболочек слова, помогая либо препятствуя ему слиться с истиной.

Время великих открытий прошло, мы переписываем слова, извлекая смыслы, которые когда-то были упакованы в самые различные концепции истины, исходящие из одного и разными путями возвращающиеся к общему-вне-единого.

В символах искать реальность, через символы находить себя и друг друга и символами выражать результат и силу этого поиска, его текущее содержание. Возможно, что слова это символы и я через слова пытаюсь сказать о самом главном, единственном, о чем стоит и можно говорить и о чем собственно сказать нельзя. Слова не присвоены реальности полностью, реальность и мы лишь частично вмещаемся в слово; но слово направляет нас, содействует нашему мышлению, его стремлению состояться и выстроить мосты от себя к себе, от себя к другим и от себя и нас к Богу.

Некоторые слова имеют вечное, непреходящее значение, становясь вещами; они черпают свою актуальность из той потенциальности, которая есть некий мост между фактом или феноменом как словом и фактом как вещью. Что-то останется как то, что перейдет с нами за нами, когда уйдет время слов и время вещей, но останутся ли смыслы. Не является ли смысл чем-то вроде свободы, питающей каждое наше действие и движение, вертикально простирая свои корни за горизонт нашего внимания и человеческой очевидности? Не думаю, что безусловно и абсолютно природа феноменов наполнена таким содержанием или так конституирована. Феномены получают свободу от нас, они есть вообще, когда только мы ими пользуемся; они безусловны лишь косвенно, они абсолютны через наш взгляд на них. Но одни слова пройдут сквозь нас, чтобы сохранить свой смысл как таковой в нас навсегда, другие растворятся в нас и растворят нечто несобственное вне нас.

Примечания:

[1] Представленные ниже примеры слов представляют из себя часть отдельного большого исследования слов, которое я предпринял и которое еще не приблизилось к завершению, а потому и выводы, которые предлагаются в конце статьи лишь предварительны, далеки от завершения и скорее являются попыткой уйти или уклониться от строгих выводов, если такие вообще возможны, чем предложить что-то законченное и стройное.