Беларусские художники и критики искусства часто высказываются в том духе, что беларусское искусство "застряло" где-то в 1990-х. Именно в те годы возникла возможность делать независимые выставки и проекты, выражать себя без оглядки на государственную идеологию и цензуру. Однако уже к концу десятилетия цензура начала снова давать о себе знать, а ведущие независимые галереи прекратили свое существование. Художники оказались в подвешенном состоянии: возвращаться к стилистике и художественным формам советского времени казалось абсурдом, изобретение же новых форм требовало экономической и профессиональной автономии, которая входила в противоречие с политикой беларусских властей.

Однако значит ли это, что представители современного беларусского искусства задействовали все, прежде всего тематические, возможности для своего развития? Этот вопрос обсуждался и на недавнем круглом столе, посвященном оценке современного беларусского искусства изнутри и извне. И поскольку искусствовед и куратор из Литвы Лолита Яблонскене обратила внимание на новые тенденции в беларусском искусстве, которые свидетельствуют о рождении в Беларуси социально ориентированного искусства, уместно остановиться на сути и перспективах этого искусства в наших условиях более подробно.

Искусство+повседневность+политика

В 1960-е годы искусство в западной Европе и США начало оцениваться самими художниками и критиками совершенно по-новому. Возникла необходимость переопределить сами условия возникновения искусства, а также связь искусства и политики.

Важнейшей предпосылкой возникновения новой ситуации стали события конца 1960-х – студенческие волнения в Западной Европе и США. Выступления европейской и американской молодежи были направлены против ценностей общества всеобщего благосостояния, обманувшего надежды послевоенного поколения. В качестве же важнейших составляющих этого общества рассматривались и, соответственно подвергались критике капитализм и практики потребления, неравенство между странами «первого» и «третьего» миров, устаревшая система образования и политика СМИ, расизм и война во Вьетнаме. Одним из центральных оказался в итоге вопрос: как возможны ценности авангарда в новых условиях? Поиски ответа на него потребовали в конечном итоге пересмотра требований к собственному, эстетическому измерению произведения, которое перестало быть самодостаточным.

Представители концептуального искусства и минимализма, боди-арта и поп-арта пытались найти ответ на этот вопрос как через непосредственное обращение к тем или иным событиям, так и посредством рефлексии о происхождении и статусе самого произведения в разных контекстах – повседневности, музейного пространства, общества потребления, демонстрирующих, что сфера эстетического не является замкнутой в себе.

Так, представители боди-арта, первый манифест которого вышел в 1974 году из-под пера Франсуа Плюшара, предложили обратиться к «социализированному телу», в которое вписываются радость, страдание, болезнь и смерть. Тем самым тело стало рассматриваться не только и не столько как индивидуальное, но как различным образом интерпретируемое в обществе. Как тело, радость, страдания, старение которого связаны с городскими ритмами, к примеру, праздниками и буднями, или же с обсуждением или наоборот игнорированием проблем рождения, здоровья, болезней и смерти в парламентах и медиа. Схожие тенденции социализации художественного объекта в рамках концептуального искусства привели, по мысли куратора Мари Рамирез, к необходимости установления на формальном уровне связи между образом, языком и репрезентацией, а на содержательном – между искусством, повседневностью и политикой.

И хотя к середине 1980-х годов представители самых разных направлений современного искусства на Западе, для которых общество составляет непременный предмет размышлений, начинают оценивать свою роль по-новому, отношение искусства, повседневности и институтов остается в поле их внимания. Такие новые направления современного искусства, как критика институтов или урбанистика, направлены на более детальный анализ общественных и институциональных условий создания произведения. Предмет их интереса - не глобальная политика и универсальные утопии, как это было ранее, а различные локальные контексты и сферы: публики, группы, сцены, интересы, различия людей и способы конструирования этих различий в повседневной, частной и публичной сферах.

Конструирование социальной реальности

Необходимость в новом понимании общества и интерес к повседневности находились в 1960-е и в центре социогуманитарных исследований на Западе. Важнейшей предпосылкой этого становится, наряду с новыми социально-политическими условиями жизни в Европе и Америке, развитие конструктивистского понимания реальности. Каким же образом оно изменило социогуманитарное представление об обществе?

Конструктивизм в социогуманитарном знании начал формироваться еще в начале ХХ века с появлением понятий «жизненного мира» в феноменологии и реабилитацией обыденного, донаучного знания. Знание стало рассматриваться не через противопоставление мнению, а в связи с ним. Возник вопрос о социальных, культурных, исторических условиях возникновения истинного знания.

Важной вехой стал выход в 1966 году книги социологов П. Бергера и Т. Лукмана «Социальное конструирование реальности». Авторов книги интересовали процессы, «с помощью которых любая система "знания" становится социально признанной в качестве "реальности"». Это значит, что сама реальность – привычный для нас мир – не есть какая-то абсолютная, устойчивая и неизменная данность. Реальность складывается из наших представлений и знаний о самих себе, других, природе. Причем ключевым измерением реальности является именно повседневная жизнь, которую авторы обозначили реальностью по определению: так как от нее невозможно отвернуться, или из нее невозможно выйти, в отличие от «замкнутых областей значений», как религия или искусство.

Вторая, важная для становления конструктивизма характеристика повседневной реальности – это ее специфическая организация. Это значит, что повседневная реальность особым образом структурирована во времени и пространстве, а также субъективно и интерсубъективно, т. е. в соответствие с индивидуальным и коллективным опытом людей.

Организация повседневной реальности

Если затронуть время повседневности, то оно выглядит как мое теперь, или мое настоящее, окруженное «настоящим» других людей, а также памятью и представлениями о будущем. Что касается пространства, то решающим для него является мое тут, окруженное там других людей. Тут и теперь не являются при этом некими теоретическими конструктами: они прежде всего переживаются телесно, через мой возраст, пол, через способы обустройства моего мира и формы моего взаимодействия с другими людьми.

Интерсубъективная организация повседневности означает, что я разделяю время и пространство с другими людьми. Происходит это, согласно авторам книги, в диапазоне от отношений лицом-к-лицу до анонимности, которая опирается на типизацию отношений, т. е. на превращение их из уникальных в повторяемые.

Словами авторов книги: «На одном полюсе континуума находятся те другие, с которыми я часто и интенсивно взаимодействую в ситуациях лицом-к-лицу. Это, так сказать, "мой круг". На другом полюсе - крайне анонимные абстракции, которые по самой своей природе никогда не могут стать доступными взаимодействию лицом-к-лицу. ... Мои отношения с другими не сводятся к отношениям лишь с партнерами и современниками. Я вступаю также и в отношения с предшественниками и преемниками, теми другими, которые жили раньше и которые будут жить после меня в общей истории моего общества".

Наряду с телесностью, повседневная реальность поддерживается также языковой и знаковой системой вообще, которая также материализована в пространстве и структурирована во времени (в местах памяти, например). Именно благодаря этой системе происходит обобщение и накопление опыта моей жизни, который тем самым становится понятным не только мне, но и другим людям. Благодаря типизации и знаковым реальностям становится возможной и институциональная жизнь, которая как бы вырастает из повседневной и одновременно трансформируют ее.

Таким образом, с позиции конструктивизма общество рассматривается как создаваемое людьми посредством различных практик, начиная с повседневных и кончая институциональными. Искусство также является институтом, который может помочь выявить логику этих практик и системы в целом. Именно эту идею и подхватили и сделали очевидной многие художники второй половины ХХ века. И именно поэтому повседневность стала постоянной темой их работ, составив серьезную конкуренцию Богу, Вечности и Прекрасному.

Что же все сказанное может означать для Беларуси?

Вообразить беларусскую повседневность

Чтобы беларусское искусство стало актуальным, художники должны по-новому взглянуть на условия его возникновения. Эти условия не могут быть сведены к тем экономическим или идеологическим ограничениям, на которые художники привыкли ссылаться, поскольку истоки искусства находятся в повседневной жизни, которую и необходимо сделать предметом художественного анализа. И о которой мы в Беларуси очень мало знаем, потому что все еще заняты либо глобальными проблемами, либо своими внутренними мирами.

Искусство же способно сделать видимой нашу повседневную жизнь, как и вообразить иной способ ее организации. Причем обращение к повседневности при всей критичности может стать «обходным маневром» в отношении существующей в Беларуси цензуры, не позволяющей художнику напрямую выражать свое несогласие со сложившимися условиями его творчества и жизни в целом.

Если последовать за Бергером и Лукманом, то можно задаться рядом вопросов о времени, пространстве, субъективной и интерсубъективной размерностях повседневной жизни в Беларуси. Ответами на эти вопросы и могли бы стать художественные проекты. О каких же вопросах идет речь?

Время повседневной жизни: как оно протекает (в Минске, других городах, сельской местности)? Сколько времени уходит на частную жизнь: обеспечение себя провиантом и всем необходимым для жизни; на досуг и работу? Сколько времени я (мои знакомые) посвящают творчеству? Сколько времени вообще нужно для творчества? Как соотносятся время творчества и время досуга, заботы о себе и других? Одинаково ли течет время перед экраном телевизора, при посещении галереи, в университете, за чашкой кофе в кафе?

Одинаково ли в Беларуси течет время мужчин и женщин, детей, взрослых и пожилых людей, гетеросексуалов и гомосексуалистов, больных и здоровых? Сколько времени мы здоровы, болеем, думаем, мечтаем? Согласна ли я с таким распределением времени? И если нет, что нужно изменить? Возможно ли вообразить и представить в виде экспозиции наличный и иной ход времени моей (нашей) повседневной жизни?

Пространство повседневности: как и почему именно так структурировано частное пространство моей жизни – моей комнаты, например? Как структурировано пространство города, в котором я живу? Как оно структурировано для меня: каков привычный маршрут моей повседневной жизни? Как он соотносится с маршрутами других людей? Почему этот маршрут таков и о чем он свидетельствует, хочу и могу ли я его изменить? Что это даст?

Между частным и публичным: где кончается пространство моей частной жизни и начинается пространство моей публичной жизни? Что такое моя семья? Где границы семьи? Семья и друзья – что их различает и объединяет? Знаю ли я своих соседей по дому? Что значит любить родных, друзей, незнакомых людей?

Я как опыт «быть собой» и «быть другим»: что значит в Беларуси иметь пол и возраст, быть матерью или отцом, гетеросексулом, геем или лесбиянкой, иметь ограниченные возможности, быть иностранцем, не знающим языка страны, беженцем, тяжело больным?

Мое публичное Я: могу ли я вообразить себя политиком? Чем вообще занимаются беларусские политики? И чем должны? Что значит быть в публичном пространстве? Как оно устроено?

Другие люди: каковы значимые для меня другие – это родные и друзья? Как мы выстраиваем отношения со знакомыми и незнакомыми нам людьми? Возможна ли с ними солидарность? Что мы знаем о людях, которые живут иначе, чем мы: страдающие тяжелыми или даже смертельными болезнями; лишенные возможности видеть или слышать, не способные полноценно двигаться и т. д.?

Повседневность и знаковые миры: какие знаковые миры нас окружают и как они взаимодействуют с нашей повседневной жизнью? Как соотносятся миры, создаваемые телевидением и интернетом, рекламой и выставочными залами, церковью, системой образования с моей повседневной жизнью? Более специальное отношение «Институтов и повседневности» можно пока оставить в стороне.

Понятно, что предложенные вопросы могут и должны уточняться и дополняться. Однако перечисление даже небольшой их части обнаруживает, что повседневная жизнь является неисчерпаемым источником для рождения новых художественных смыслов и проектов. Однако самое важное, что может дать художественное обращение к этой жизни, – это выход за пределы тематики и форм 1990-х. Конструктивистский взгляд на повседневность может позволить осуществить такой выход, поскольку благодаря ему реальность оказывается в нашей собственной власти, которую остается сделать видимой и заслуживающей внимания.

Примечание автора:

В основу этого текста положена лекция, с которой я выступила 27 апреля 2010 года в рамках Международного фестиваля «InTouch» в Музее современного искусства в Минске.

Публичная лекция Ольги Шпараги, фотографии Алеси Середы.

Источник: интернет-журнал "Новая Эўропа"