Об отношениях теории и практики феминизма и предрассудках, связанных с феминистским движением, о роли интеллектуалов в современном обществе, о рефлексивной жизненной позиции и образе "идеального ученого", о проблемах академии, популярной беллетристике и о многом другом мы беседуем с директором магистерской программы ЦГИ ЕГУ Альмирой Усмановой.

 

- Альмира Рифовна, второй номер нашего журнала посвящен феминизму, поэтому, хотелось бы, что бы Вы, в первую очередь, ответили на несколько вопросов по этому поводу. Считаете ли Вы себя феминисткой? Если да, когда и как Вы осознали это? Было ли это связано с каким-то событием в Вашей жизни, после которого Вы уже не смогли думать по-другому, или Вы постепенно пришли к осознанию справедливости феминистских идей?

 

- Безусловно, считаю, и мне все время неловко, когда люди начинают оправдываться за свое феминистское мироощущение. Однако, это настолько часть меня, что мне очень сложно сказать, когда, в какой момент это "второе рождение" имело место (у меня нет какого-то яркого случая, который в одночасье изменил мой взгляд на мир - может быть, в старости, когда детские воспоминания, насколько я могу судить по литературе, приобретают более отчетливые очертания, я вспомню). Так что это был постепенный, но неизбежный переход. Лампочка, конечно, зажглась, но не сразу. Мне кажется, что множество самых разных ситуаций (таких, например, как распределение по окончании университета), которые я не могла тогда объяснить, но инстинктивно ощущала как неправильные или дискомфортные, начиная со школьных лет и кончая учебой в аспирантуре, ретроспективно выстроились в более или менее целостную картину. Две ситуации я, тем не менее, помню очень хорошо: когда мне на 4 курсе университета одна из преподавательниц предложила писать у нее курсовую по социологии пола, я отклонила это предложение, во-первых, потому что не понимала, в чем проблема (и сейчас я часто наблюдаю это у студентов, которые своими вопросами обнаруживают очень сходное непонимание - все же, (личный) жизненный опыт очень многое значит в приобретении феминистского мировоззрения, не-взрослому человеку это сложнее понять), а во-вторых, на тот момент мне было очень важно самоопределиться в философии, а предложение исходило от преподавателя социологии, и принять ее предложение означало перейти на другую специализацию - даже в чисто формальном плане. Хотя, наверное, отчасти это непонимание было связано с той интерпретацией гендерной проблематики, которую она пыталась нам предложить в аудитории (недавно я случайно наткнулась на учебное пособие по социологии пола, написанное этой преподавательницей, - в таком виде мне это не близко и сейчас).

 

 

 

Второй памятный случай - в начале 90-х мне попался в руки 6-й номер журнала "Искусство кино" за 1991 год, целиком посвященный феминизму (там были статьи Сандомирской, Маматовой, Стишовой, переводы текстов Джудит Мейн и Патрисии Мелленкамп): я думаю, что это было какой-то точкой отсчета - и хотя сейчас я готова критиковать почти каждую статью из того номера, я не могу не признать, что журнал по-настоящему задел меня за живое, может быть, впервые. Я тогда не занималась теорией кино, а писала диссертацию по семиотике. Впрочем, и номер был посвящен не только кино, а представлял собой попытку развернутого культурологического анализа гендерной проблематики (от анализа языка до сталинской культуры и женской прозы). Вероятно, я также прочитала его в тот момент, когда была внутренне готова к восприятию феминистских идей - в этом было что-то экзистенциальное. Впоследствии, конечно, были другие, более серьезные тексты, которые изменили мою профессиональную ориентацию, но начало все-таки было положено этим тоненьким журналом.

 

Могу также сказать, что вследствие приобретения этого иного взгляда, чтение газеты или даже просмотр телевизионных новостей представляют - с тех самых пор - довольно специфическую процедуру - такое ощущение, что большинство текстов масс медиа насквозь пропитаны мизогинистским отношением к женщине (даже те, что написаны самими женщинами). Особенно накануне 8 марта.

 

- В настоящее время, чем является для Вас феминизм - научной парадигмой или практическим, политически ангажированным движением?

 

- И тем, и другим, и я считаю, что обе стороны неразрывно связаны друг с другом, хотя хронологически, конечно, феминистская теория - порождение политической практики и идеологии. Другое дело, что каждый из нас занимается тем, чем может и что умеет: я не вижу себя в политике или в NGO, но мне очень интересно, что там происходит, и я очень уважаю тех людей, которые "практикуют" феминизм в тех сферах, где это совершенно необходимо (кризисные центры, политические партии и пр.). Я же думаю, что не менее важно заниматься преподаванием гендерной теории и исследованиями (в конечном счете, это вопрос о том, насколько гуманитарное знание вообще востребовано обществом). Я не усматриваю для себя проблемы в политической ангажированности (феминистской) теории, поскольку полагаю, что это честнее, чем прикрываться мнимой объективностью научного знания. А, кроме того, может быть, не все со мной согласятся, но мне хочется верить, что любая теория должна улучшать нашу жизнь или что-то в ней изменять - в конечном счете.

 

- Как Вы считаете, нужен ли сегодня феминизм? В каких формах он сейчас существует на Западе и в нашей стране (если существует), какие функции выполняет?

 

- Прежде всего, я думаю (исходя из собственного опыта опять же), что феминизм совершенно необходим для формирования рефлексивной позиции каждой женщины - по отношению к жизни вообще и к академическому сообществу в частности: без этого, многим женщинам достаточно трудно обрести уверенность, найти себя в науке, выстроить правильно отношения с коллегами, с начальством, с семьей и с окружающим миром в целом. То есть, если даже ты не занимаешься гендерными исследованиями в профессиональном плане, тем не менее, приобретение феминистской точки зрения способствует твоему становлению и увеличивает степень твоей свободы от обстоятельств: просто начинаешь смотреть по-другому на все. Мне даже страшно подумать о том, какое количество женщин (в прошлом и настоящем) прожили свою жизнь в таком вот полувидении (вспоминается Шкловский с его размышлением об автоматизмах восприятия, когда он писал в своей статье "Искусство как прием" о том, что многие "вещи даются нам по формуле, даже не появляясь в сознании", что автоматизм "съедает все", и если целая сложная жизнь многих людей проходит бессознательно или автоматически, то эта жизнь как бы и не была) и немало настрадались из-за самых разнообразных ограничений и социальных предрассудков.

 

 

 

Что касается феминизма на Западе и у нас - тут достаточно сложно делать какие-то обобщения: опыт каждой страны специфичен, не говоря уже о том, что каждый из нас определенным образом позиционирован в своем видении и понимании внешних ситуаций. И все же могу сказать, что, если, например, в Италии или Штатах феминизм, скорее жив, чем мертв - то в Германии или Франции его позиции мне кажутся очень слабыми (в университетах, например) - в том смысле, что феминистские идеи приобрели здесь несколько формальный характер, так и не воплотившись в конкретные социальные решения (вообще должна сказать, что патриархальность и консерватизм немецкой университетской среды меня очень поразили). В постсоветских странах (но тоже не во всех), напротив, это сейчас, может быть, самая динамично развивающаяся сфера, а гендерное сообщество - самое сплоченное и активное, и находиться сейчас именно в этом пространстве очень интересно. Тем более, что вопрос о советской модели гендерного равноправия (как исследовательская проблема) все еще остается нерешенным.

 

- Почему происходит отторжение "феминистских" идей со стороны общества и самих женщин, от лица которых говорят феминистки?

 

- Вопрос не в бровь, а в глаз (и почему-то сразу вспоминается наш с вами опыт выступлений на радио прошлым летом...). Предрассудки в отношении феминизма настолько живучи, что потребуется жизнь нескольких поколений для их преодоления. Феминистское движение 60-70х гг. оставило о себе столь яркий след в истории, что даже те люди, которые понятия не имеют о феминистских идеях и задачах, уверены, что любой феминизм - это обязательно радикальный феминизм, хотя в их собственной памяти сохранились лишь отпечатки, следы (уже и изначально) негативного восприятия феминизма, при том, что с феминизмом на практике почти никто из таких людей и не сталкивался. Мне, кстати, было бы чрезвычайно интересно реконструировать историю этих предрассудков - как, почему и откуда взялись все эти совершенно абсурдные представления о феминизме (тем более в Советском Союзе, где в то время, по идее, протест западных женщин должен был интерпретироваться в совершенно ином идеологическом ключе - как форма борьбы с капитализмом в целом). Я думаю, что, если поднять советские журналы и газеты 60-80-х годов, то можно будет это прояснить).

 

 

 

С одной стороны, это напоминает историю любого новаторского движения (типа модернизма или большевизма), репутация которого складывалась благодаря какому-нибудь радикальному жесту, лозунгу, вызову традиции, политическому манифесту, и лишь спустя какое-то время начинала восприниматься более или менее нейтрально. К тому же, подобно авангардистскому искусству или левой идее, феминизм - даже отторгаемый на словах - уже стал объектом коммодификации: посмотрите на нашу рекламу, и вы увидите, насколько успешно продается этот образ - и помогает продвигать на рынок самые разные товары (как это ни странно звучит - поскольку в рекламе репрезентирован не столько сам феминизм, сколько обывательское представление о нем). Правда, должна сказать, что с коммодификацией все не так однозначно негативно - не исключено, что именно благодаря рекламе уже сейчас формируется новое отношение к феминистской идее и к женщинам в целом (в частности, реклама парадоксальным образом совмещает репрезентации женщины как женственной и изысканной, но в то же время самодостаточной и независимой).

 

 

 

Я думаю, что неприятие феминизма женщинами сродни тому феномену, когда матери, которые по идее должны желать своим дочерям лучшей участи, очень часто выступают в роли самых ревнивых защитниц репрессивного порядка, выступают от лица закона и социума. Иначе говоря, негативный имидж феминизма, сложившийся в патриархальном обществе (как буржуазном, так и советском) зачастую обязан своим существованием самим женщинам, для которых извечная стигматизация женского в нашей культуре наложилась, видимо, на собственный травматический опыт - в результате любая артикуляция женского интереса для них оказывается заведомо ущербной позицией: ведь хочется говорить не от лица "слабого пола", а в качестве представителя универсального и всеобщего. Иначе как объяснить последовательное дистанцирование практически всех активных в художественной или политической сфере женщин от того, что на самом деле является сутью их деятельности и смыслом их существования?

 

 

 

С другой стороны, на эту проблему стоило бы посмотреть глазами советского человека, воспитанного в русле эгалитарной традиции, которая хотя бы формально, в дискурсе, узаконила и нормализовала равноправие полов, в связи с чем выпячивание интересов одной социальной группы (будь то женщины, евреи, интеллигенция, гомосексуалы, верующие) воспринимается негативно, как наступление на права всех остальных. И надо иметь в виду, что женщина с точки зрения политического идеала советского общества должна была восприниматься, прежде всего как человек, и лишь затем как представитель определенного пола, класса, нации, этноса и т.д. (во всяком случае, об этом писала та же Коллонтай) - разве это не выглядит как идеальная цель феминизма - чтобы женщину воспринимали и обходились с ней именно как с человеком.

 

 

 

И в-третьих, интересно, что позиция "слабого субъекта" имеет в традиционной культуре определенные преимущества (как и позиция ребенка) - с таким субъектом не считаются в серьезных ситуациях, когда надо принимать решения, однако дарят цветы, закармливают шоколадом, покупают дорогие игрушки (шубы или драгоценности), делают комплименты, потакают различным прихотям и так далее - и я подозреваю, что неприятие феминизма основано также на нежелании женщин нести бремя равноправия, например, в бизнесе или политике (я понимаю, что это звучит очень двусмысленно - ибо на деле женщины нередко оказываются ответственными за все). Вы заметили, что большинство деловых женщин, когда их спрашивают о том, как они ведут дела в мужском мире, с завидной регулярностью отвечают - мол, вообще-то здесь ценятся прежде всего деловые качества, а потом вдруг проскакивает - что быть женщиной иногда выгодно, и я нередко пользуюсь ситуацией, в которой мужчина не может отказать женщине (отсюда и сомнения многих мужчин, занимающихся бизнесом, что с женщиной можно вести дела)? Мужчины же зачастую элементарно не понимают, каковы их собственные выгоды от распространения феминизма - значит, надо терпеливо объяснять, в чем преимущество такого положения, когда в семье зарабатывают оба, когда мужчина не лишается удовольствия общаться с ребенком, когда самореализация женщины является источником психологического комфорта в семье и открывает возможность обретения нормального общения друг с другом и так далее. Многие постсоветские мужчины, особенно те, кто пережил определенный кризис и выжил благодаря поддержке женщины, которая готова была работать на любой работе, но приносить в семью деньги и при этом сохранять присутствие духа, - уже оценили это. Короче говоря, я не очень удручена сложившейся ситуацией (даже хорошо, когда есть оппоненты) и полагаю, что пересмотр отношения к феминизму - вопрос времени.

 

- Какие противоречия существуют на сегодняшний день в феминистской теории?

 

- В общем-то, их немало. И в какой-то степени я уже говорила об этом. Но, может быть, сформулирую коротко следующие проблемы: во-первых, разрыв между постфеминистской теорией и практикой (неважно, действительный или воображаемый разрыв - само "выведение в дискурс" этой проблемы сигнализирует о ее существовании); во-вторых, довольно серьезной исследовательской проблемой является анализ гендерных отношений и гендерного дискурса, сложившихся в советском обществе - у многих из нас существуют определенные сомнения в негативной оценке советской модели гендерного равноправия, которая зачастую генерируется западным феминизмом и некритически воспроизводится нашим - у меня у самой нет однозначного ответа на этот вопрос; в-третьих, проблема продвижения гендерных идей в область политической практики - пресловутый вопрос о том, почему так мало женщин в политике и почему сами женщины не голосуют за кандидатов-женщин); в-четвертых, недавно возникшая проблема институционализации гендерной теории - ведь многим исслледователям, занимающимся гендерной теорией, все еще очень непросто защититься в рамках существующих институтов и специальностей, но в то же время начавшаяся легализация сверху принимает такие уродливые формы, что участвовать в этом совершенно невозможно.

 

- А теперь мы хотели бы попросить Вас ответить на несколько вопросов, которые мы собираемся в будущем задавать всем гостям рубрики "Такие люди".

 

- С удовольствием отвечу.

 

- Философский вопрос, который волнует Вас больше всего в настоящий момент?

 

- Обозначу три темы (из числа тех, которые связаны с гендерной теорией), которые меня интересуют на данный момент - надеюсь, что каждая из этих тем найдет со временем свое воплощение либо в спецкурсе, либо в тексте: 1) философия и позиция (критического) интеллектуала сегодня; 2) философия и опыт детства (как на материале теоретических текстов философов, так и на материале их мемуаров - от Беньямина и Симоны де Бовуар до Альтюссера и Барта); 3) "безразличие" классической философии к женщине и проблеме пола в целом.

 

- Книга, фильм из прочитанных/просмотренных недавно, которые произвели самое сильное впечатление?

 

- Что касается книг, то сразу признаюсь, что о художественной литературе мне нечего сказать - я совершенно не в курсе тех "новинок", которые сейчас так массово публикуются. Некоторые вещи (например, женская детективная литература, побившая все рекорды по продаваемости) мне кажутся интересными как социокультурный феномен, как объект теоретической рефлексии, но не как эстетическое явление. Я себе и представить не могу, чтобы тратить время на чтение бульварной литературы (это касается не только так называемых женских романов) - у меня есть знакомые, у которых дом просто завален такого рода литературой: я пыталась читать пару таких романов - и обнаруживала полную бессмысленность подобного времяпрепровождения (такое ощущение, что жуешь позавчерашнюю жвачку). Нет, конечно, литература не утратила для меня смысл, но в ситуации чудовищной пролиферации книжного производства приходится делать выбор. Все, что я читаю, так или иначе, связано с тем, чем я занимаюсь в научном плане на данный момент. Но можно сказать, что в последние годы меня больше всего интересует мемуарная, дневниковая литература и переписка, все то, что позволяет соприкоснуться с микроисториями отдельных людей. Более того, это жанр, который заставляет размышлять на темы цензуры и самоцензуры, множественной идентичности пишущего, переплетения субъективного и идеологического, повествовательных конвенций автобиографического текста и т.д. Началось это, как я думаю, с чтения "Записок филолога" ("Язык Третьего Рейха") Виктора Клемперера, потом Лотман, и, конечно, Эйзенштейн... Недавно я читала переписку Антонио Грамши с его женой Юлией Шухт (Forse rimarrai lontana..., а также Lettere dal carcere) и ее сестрой Татьяной, которая, кстати говоря, все те годы, которые Грамши провел в тюрьме вплоть до своей смерти (а это 11 лет), была единственным близким ему человеком, и помогала ему всем, чем могла. И именно Татьяна вынесла из тюрьмы те записи, которые впоследствии стали известны как "Тюремные тетради". Вообще, такое впечатление, что в Италии больше знают о русской семье Грамши, чем у нас. Дилемма личного и политического присутствует во всех автобиографических текстах левых интеллектуалов межвоенного поколения (то, что можно назвать темой "Любовь и революция") и хотя сегодня это кажется не очень актуальным, - жизнь другая, да и позиция интеллектуала изменилась, - мне все же очень близок пафос их выбора в пользу политического, я пытаюсь понять его. С другой стороны, чтение писем чрезвычайно полезно с точки зрения реконструкции генеалогии тех или иных идей - например, мне было очень интересно читать переписку Вальтера Беньямина (с Адорно, Шолемом и другими людьми), что позволило не только прояснить личный и социокультурный контекст его работ, но и полемику вокруг некоторых концептов (тот же "диалектический образ" или сложное отношение Беньямина к иудаизму и марксизму, которое проявилось, например, в его "тезисах по философии истории"). Еще одна интересная книга - английского историка Orlando Figes "Natasha's Dance. A Cultural History of Russia": у меня было такое впечатление, что мне вернули русскую классическую культуру, и что благодаря этому автору я наконец-то начала ее понимать.

 

 

 

Кино - последнее самое сильное впечатление на меня произвел фильм "Se souvenir de belles choses" (кажется, 2001 года), который сняла француженка Забу Брейтман. Кроме того, я очень люблю открывать для себя те классические фильмы, которых я не видела (к счастью, их еще очень много) - так, недавно я посмотрела - еще один французский - фильм (относящийся к так называемым "колониальным" фильмам, снятым в 30-е годы) "Pepe, le Moko". И еще мне доставляет большое удовольствие то, что потихоньку оживает российское кино - меня очень порадовала "Механическая сюита" Месхиева.

 

- С чем Вам было тяжелее всего смириться в научной среде?

 

- Таких факторов много - в нашей научной среде, лучше бы Вы меня даже и не спрашивали об этом, - хотя, кстати, я совсем не имею в виду Европейский гуманитарный университет - именно потому, что мне здесь очень комфортно (и психологически, и интеллектуально), я здесь и работаю. В остальном же белорусская, да и российская университетская среда все еще остается очень консервативной. Начиная со времен моей учебы в аспирантуре, меня раздражало множество совершенно архаических конвенций, связанных с выстраиванием отношений на кафедре - реальный научный авторитет там совершенно ничего не значил, важна была близость к "телу государя", способность уловить его настроения, боязнь не потерять его расположение и так далее. В какой-то момент это все стало совершенно абсурдным для меня, но я уверена, что все эти конвенции по-прежнему определяют жизнь множества людей в наших образовательных учреждениях. Потом - бюрократизация высшей школы: я имею в виду и людей в высших образовательных структурах, которые бесконечно усовершенствуют форму (программы, учебные планы, образовательные стандарты), слабо вникая в содержательные нюансы, но самый неприятный опыт моей работы в государственном университете связан с бухгалтерами, отделом кадров, вахтерами, деканатскими работниками: такое ощущение, что ни преподаватели, ни студенты им не только не нужны, а вообще мешают жить своей жизнью. Как сказала одна из таких сотрудниц, работавшая в отделе кадров (!) БГУ, "вас, доцентов, как грязи, а нас - единицы". ЕГУ для меня стал первой структурой, где отношения между преподавателями и административными работниками выстраиваются совершенно иначе, они человечны, в них нет этого отчуждающего влияния институции, или оно минимально. Может быть, это связано с тем, что ЕГУ все-таки очень маленькая структура, а не огромная безличная машина наподобие больших государственных университетов.

 

 

 

Дальше, возьмем ситуацию с защитами: с одной стороны, мне кажется абсолютно устаревшей сегодняшняя ситуация с Советами, члены которых, как бы они ни были хороши (или не хороши) в отдельности, часто оказываются не в состоянии адекватно оценить обсуждаемую ими работу, просто потому что один человек не может быть специалистом во всем. Как Вы, наверное, знаете, в западных университетах комиссии по защите малочисленны (это 3-4 человека), но создаются специально под защищающегося - то есть все они специалисты в данной конкретной области. С другой - многие диссертации тянут по своему уровню в лучшем случае на диплом (мне приходилось рецензировать такие работы - вторичность во всем, абсолютное игнорирование современных интеллектуальных дискуссий (как если бы мы жили все еще при железном занавесе), отсутствие оригинальных мыслей. Многие не только не знают состояния дел в мировой гуманитаристике (в рамках своей специализации), но и знание иностранных языков все еще воспринимается как желательное, но не обязательное условие научной деятельности. Впрочем, я понимаю, что это следствие нашей закрытости, безденежья институтов и ограниченности ресурсов для написания качественной работы. Плагиат - почти норма (я сама сталкивалась несколько раз с раскавыченными цитатами из моего текста - как, например, в сборнике, изданном журфаком БГУ пару лет назад, один текст почти слово в слово воспроизводил главу из моей книги об Умберто Эко: естественно, что ссылок на нее там не было, и не менее естественно, что никто за это не отвечает и плагиат не отслеживает. (Отвлекаясь, замечу, что мне была очень интересна недавняя дискусия в харьковской рассылке относительно проблемы плагиата в постсоветском пространстве). У нас жестко следят за проведением "партийной линии" и соблюдением конвенций, связанных с оформлением текста, но не за качеством интеллектуальной работы.

 

 

 

Интеллектуальная продукция: многие из моих коллег в государственном университете многие годы не печатали ничего иного, кроме тезисов к научным коференциям - вот жанр, который я не понимаю и не принимаю. И, к сожалению, у нас пока так и не стало правилом, когда чтение спецкурсов напрямую связано с исследованиями преподавателя. Конечно, это во многом обусловлено той огромной нагрузкой, которую преподавателям (работающим на ставку) приходится выполнять (высшая школа у нас похожа на конвейер, где запускаются в массовое производство и потребление устаревшие и не всегда востребованные образцы), а, кроме того, с насущной для всех нас проблемой зарабатывания денег. Я думаю, что у каждого преподавателя есть свой ответ на вопрос о том, как остаться в профессии, но при этом быть в состоянии обеспечить себя и свою семью хотя бы самым необходимым. Многие "решают" этот вопрос, совмещая преподавание в нескольких местах, я же, например, в какой-то момент (когда мне начали сниться кошмары, что меня приглашают в четвертое на тот момент учреждение что-то преподавать, предлагая поработать с 6 утра до 8 - потому что в 8.15 у меня пара в другом месте, а я от этой страшной мысли просыпаюсь) поняла, что исследовательская работа, публикации и знание языков - все это не только повышает твою квалификацию, но и делает тебя конкурентноспособной, тогда как растрачивание своих сил и времени на бесконечные приработки преподаванием в конечном счете блокирует возможность профессионального роста и делает тебя зависимой от системы и произвола администраторов.

 

 

 

Дальше - не могу не вспомнить этот национальный позор - внедрение "политинформаций" и курсов по идеологии в Беларуси. Поражает вот что: с какой легкостью реанимировалась сервильность в среде университетских работников, конформизм, готовность к демонстрации своей лояльности политическому режиму - и это в сегодняшних условиях, когда границы все-таки проницаемы и у многих людей есть хоть какой-то опыт интеллектуальной свободы. То, что наши "идеологи" понятия не имеют ни о размышлениях Альтюссера, Грамши или Жижека на тему идеологии (ее бессознательного характера, связи с научным мышлением, и механизмов функционирования) - очевидно, но я боюсь, что они и Маркса-то не читали как следует. Интересно, о чем думают студенты, которым приходится сдавать курс идеологии в качестве зачета или экзамена.

 

- Что Вам проще простить студенту, нарушенный dead-line или невычитанную, сырую работу?

 

- Вообще-то, и то, и другое не заслуживает поощрения, но все-таки хуже сделанная наспех работа. И еще, разумеется, полное неуважение в чужому слову: что тут скрывать, многие нынешние студенты насколько извращены анонимностью интернета, что даже не делают себе труда сослаться на чей-то текст - вот это для меня самое неприемлемое.

 

 

 

- Как Вы работаете с текстом (с источником) - пишете конспект, ведете картотеку, делаете пометки в ксерокопии?

 

- Хороший вопрос - я отлично помню, что на первом курсе университета в течение первого семестра я все пыталась понять, что делать с текстом - как читать? Конспектировать? Если конспектировать, то что именно, и так далее. По своему преподавательскому опыту знаю, что это большая проблема для всех студентов - причем не только первокурсников, но и, например, иногда аспирантов. И если университет может чему-либо вообще научить (и преподаватель в частности) - то это работе с текстом, способности находить нужную тебе информацию и формировать критическую дистанцию по отношению к прочитанному. Потом возникли проблемы с "носителями" - сканировать ли текст, купить ли книгу, сделать ли ксерокопию? Одно могу сказать, что, конечно, в традиционном смысле - когда человек приходит в библиотеку с тетрадкой и делает пометки вручную - я конспектов не делаю (и чувствую себя дискомфортно с ручкой и бумагой). Я также практически не хожу в читальные залы: все время стараясь раздобыть нужные мне тексты, чтобы работать дома. Я знаю, что многие очень любят особую атмосферу библиотеки, а также приходят туда, чтобы пообщаться с коллегами - для меня книги - это сакрально, но библиотека в классическом понимании - нет. Библиотекари, как и архивариусы, при всем огромном уважении к их труду, как мне кажется, играют очень двусмысленную роль: они сберегают для множества людей нужные им источники, но одновременно "оберегают" их от нас как читателей. У любого, кто работал в американских университетских библиотеках, где ты можешь сам пойти к полкам и взять все, что тебе нужно, а, кроме того, библиотечные фонды огромны и разнообразны, после этого надолго сохранятся рефлекс неприятия наших библиотек. Самое удобное, как мне кажется, это виртуальные библиотеки (хотя я лично не очень люблю читать с экрана), и доставка книг по межбиблиотечному обмену - к сожалению, второе в наших условиях практически не осуществимо. Поэтому, когда тебе нужна какая-то особенная книга (например, изданная в Италии в 30-х годах) или статья из американского журнала 20-х годов - в наших условиях об этом лучше и не думать: из-за невозможности доступа ко множеству современных (и не очень) западных книг, боюсь, мы еще долго будем оставаться на периферии академических исследований: может быть, это менее страшно для философа, но для историка, социолога, гендерного теоретика - это серьезная проблема.

 

 

 

Если у меня нет возможности сделать ксерокс, то я, конечно, постараюсь, сделать какой-то конспект на компьютере - поскольку это позволяет потом найти сразу нужную цитату и иметь все эти записи при себе (путешествуя с ноутбуком). Сейчас, когда я нахожу какие-то конспекты пяти-семилетней давности, я понимаю, что пользоваться ими невозможно, потому что сейчас я бы "вычитала" в тех же книгах совершенно другое. Поэтому предпочтительнее для меня иметь сами тексты - особенно удобно с ксерокопиями, потому что в них можно делать пометки, комментарии, подчеркивать (книги жалко) - и тогда отношения с текстом становятся очень интимными, а, кроме того, всегда можно вернуться и перечитать иначе.

 

- Возникает ли у Вас желание "все бросить"? Как Вы справляетесь с подобными мыслями?

 

- Нет, у меня никогда не возникала мысль - все бросить: напротив, я все время думаю, что жить все интереснее, и работа меня действительно увлекает. Другое дело, что когда ты оказываешься вовлечен в слишком большое количество исследовательских или образовательных проектов, то в какой-то момент выясняется, что такая "многостаночность" наносит большой ущерб каждому из них по отдельности. Так что меня, скорее, угнетает то, что приходится выбирать. И еще, пожалуй, мне тяжело идти в студенческую аудиторию - никто не любит работать с первокурсниками и с большими группами (у меня не было ни того, ни другого), но как выяснилось, и от студентов старших курсов иногда можно услышать такое на экзаменах, что начинаешь сомневаться в том, что ты вообще на что-то годишься как преподаватель. Не исключено, что есть люди, которым исследования более интересны, чем преподавание, и vice versa.

 

- Какие качества должны быть присущи идеальному ученому? Кто, на Ваш взгляд, воплощает эти качества?

 

- Я, пожалуй, не смогу назвать имен (не потому что я не знаю таких людей, а потому, что их имена, возможно, ничего не скажут читателям журнала или потому, что не хочу задеть других известных мне людей, имена которых, быть может, просто сейчас не приходят в голову). Однако могу сказать, что мне кажется чрезвычайно важным в отношении образа "идеального ученого". Во-первых, это способность работать и быть креативным до самой глубокой старости - нужно оставаться не только востребованным, профессиональным и активным, но и интересным самому себе в интеллектуальном плане (забота об осмысленной старости была причиной моего поступления на философский факультет в свое время). Часто говорят о писателях или режиссерах, что он (или она) "исписался", что каждый новый текст или фильм - это всего лишь повтор приема... Я не знаю, как этого избежать, однако примеры многих западных исследователей все же внушают определенный оптимизм. Во-вторых, важнейший вопрос - как совместить свой индивидуализм и заботу/потребность в сообществе: по мере того, как исследователь "взрослеет", его или ее ответственность перед делом и перед студентами, аспирантами и коллегами возрастает, поэтому в определенный момент приходится занимать какую-то административную позицию: зав.кафедрой, декан, ректор, зав.лабораторией, руководитель проекта и пр. И здесь, с одной стороны, возникает проблема того, как добиться эффективности в реализации какой-то задачи, а с другой - как избежать авторитаризма: история многих "научных школ" или успешных исследовательских центров показывает, что эффективность часто достигалась за счет давления авторитетом и использования соответствующих властных механизмов, более того, в какой-то момент это становится неизбежным (поэтому лично меня любая административная должность просто пугает, неформальные сообщества мне кажутся более важными - но с формами институциональной организации все же приходится считаться). Кроме того, организационная работа, работа с аспирантами и вообще всеми, нуждающимися в твоем профессиональном совете, отнимает много времени - а это почти всегда в ушерб тому, что ты можешь сделать как исследователь (и я знаю немало довольно интересных в интеллектуальном отношении людей, которые работают только "на себя" и совершенно не понимают того, зачем нужна какая-то подвижническая деятельность, работа на сообщество). И еще одна проблема, которая мне кажется сейчас особенно важной - сочетание научной работы и функции публичного интеллектуала (не в качестве "пророка в своем отечестве", а как человека, способного сохранять дистанцию по отношению к власти и готового публично выражать свое несогласие с тем, что кажется этически или политически неприемлемым). Может быть, я стала об этом думать особенно напряженно в связи с раболепием вокруг курсов по идеологии. Этой традиции публичности у нас нет, к сожалению (то есть она прервалась) - университетские преподаватели или академические сотрудники не играют никакой роли в формировании публичного пространства, которое отдано "на откуп" не всегда хорошо образованным журналистам и еще хуже образованным политикам (и у тех, и у других к тому же весьма специфические представления об этической стороне их деятельности), ну, или хорошо образованным, но очень консервативным священнослужителям.

 

- Что Вам сложнее выслушивать, извинения или благодарности?

 

- Ни то, ни другое не доставляет мне особого беспокойства: меня, скорее, смущает, когда некоторые люди (например, студенты) начинают воспринимать жест доброй воли с твоей стороны как акт долженствования. Мне кажется, что отношения между преподавателем и студентом должны быть взаимоответственными, если можно так сказать. Кроме того, я очень удивляюсь, когда приходится сталкиваться с протекционизмом: в деканатах и на кафедрах госвузов это обычная практика, у нас в ЕГУ, к счастью, этого нет , однако это не мешает разным людям, например, родителям, все же звонить или приходить с намерением решить судьбу своего чада любым способом.

 

- Без чего Вы бы никак не могли обойтись в своей работе (жизни)?

 

- Без работы - был бы самый короткий ответ. Но, конечно, же, как и многие, я не могу обойтись без общения с близкими мне людьми, а также возможности уединения, Интернета, кино, шоколада и .. т.д.

 

- Есть ли какое-то качество у нынешнего поколения студентов, которому Вы завидуете?

 

- Мне нравится, что студенты сейчас достаточно активны - и в смысле своего отношения к учебе, и в плане того, что большинство из них способны сами зарабатывать себе на жизнь. И еще, по сравнению с моим поколением, у них гораздо лучше стартовые позиции - то, на что нам приходилось затрачивать и время, и недюжинные усилия (поиск книг, включение в контекст и т.д.), для них (вас) воспринимается как само собой разумеющееся.

 

- Существуют ли выражения в современном слэнге, которые Вы не переносите?

 

- Все сейчас не вспомню, но скажу о некоторых, которые я определенно не выношу: "мальчики-девочки" в обращении и эпитет "вкусный", когда говорят о научной теме или тексте.

 

- О чем Вас бессмысленно просить, потому что Вы никогда этого не сделаете?

 

- Может быть, у меня короткая память, но к счастью, я таких ситуаций не помню: или меня не просили ни о чем таком, или всегда был возможен какой-то компромисс.

 

- Если бы пришлось, чем еще, кроме преподавательства, Вы могли бы зарабатывать?

 

- Думаю, что знание нескольких иностранных языков позволило бы мне, как минимум, зарабатывать переводами. Наверняка, я смогла бы заниматься рекламой (как опытный семиотик...). Но вообще-то я хотела бы снимать кино.

 

 

 

Вопросы задавали Лина Казакова, Анастасия Денищик

 

www.takaya.by