Имея вполне определенное институциональное воплощение, белорусская модель «народовластия» существует и на уровне социального воображаемого – того «невидимого цемента» (Касториадис), который придает институтам смысл и естественность, сплетает их во взаимодействии и легитимирует их как согласованную целостность. Для ее характеристики на этом уровне мы используем раскавыченные цитаты из опубликованных выступлений А.Г. Лукашенко последних лет: зачитываемые речи или отредактированные выступления, в отличие от экстравагантных импровизаций, содержат в себе показательные общие места официального воображаемого.

 

При таком подходе в белорусской модели народовластии можно выделить, как минимум, три основных элемента. Первым из них является субстанциализация «Народа» - источника легитимности государственной власти. Народ воображается не просто как целостное, монолитное образование, но почти что как антропоморфное существо, наделенное сознанием и волей. Народ – умный и образованный – все видит и понимает. Обычно доброжелательный, толерантный и рассудительный, он, когда надо, становится мужественным, волевым и непреклонным и отвергает внешнее давление, навязывающее чуждые ему формы жизни. Квазисущество «Народ» обладает нуждами и потребностями «простого человека»: он непритязателен, ценит мир и спокойствие, довольствуется относительным благополучием.

 

Вторым элементом является маргинализация автономных политических игроков (партий и НПО), категоризируемых как «оппозиция». В принципе, признается, что партии, движения или общественные объединения вправе отражать различные точки зрения нашего населения по разным проблемам общественного развития. Белорусская демократия не отвергает инакомыслия, но требует чистоты побудительных мотивов, опоры только на свой народ и единства действий на основе народных интересов. А оппозиционные партии и общественные организации в нашем обществе вообще никого не представляют и являются противниками народа и общества. Они систематически не получают на выборах народной поддержки, потому что предлагают деструктивные программы, выступают за то, чтобы повернуть вспять созидательный курс последнего десятилетия, разрушить созданное в Беларуси за последние 10 лет. Сверхзадачей оппозиции является борьба против нынешней власти за деньги, получаемые из-за границы. И власть оппозиции на самом деле не нужна, потому что власть – это тяжелое бремя, или нужна разве что для того, чтобы рассчитаться с Западом и себе ухватить кусок народного достояния, не думая о будущем страны. Таким образом, у оппозиции нет никакого позитивного ресурса, пока что это «так называемая оппозиция».

 

Наконец, третьим элементом является установление цикла воображаемых непосредственных отношений Народа и Президента, подготовленное маргинализацией автономных политических игроков. Эти отношения воображаются как непосредственные благодаря символическому унижению чиновничества: последнее трактуется как неизбежное зло (без чиновников государству не обойтись), но это зло следует минимизировать жестким контролем Президента. Встречаясь с людьми на местах, Президент чувствовал (даже если люди сами ничего не говорили), что обижают чиновники простого человека, и объявил борьбу за дебюрократизацию общества. В частности, весьма эффективным методом профилактики бюрократизма и поддержания активности всей государственной системы является регулярное обновление кадров на руководящих должностях. Президент непосредственно обращается к народу, его заботят нужды и проблемы простых людей, постоянно и повсеместно встречаясь с людьми, он знает комплекс этих нужд, сам незамедлительно принимает решения, снимающие локальные проблемы и жестко контролирует исполнение этих решений чиновниками. В ответ на эту всеобъемлющую заботу Народ совершает настоящий подвиг – в условиях сильнейшего давления со стороны враждебного окружения Беларуси поддерживает Президента на выборах и референдумах.

 

Президент, непосредственно уполномоченный Народом, перед ним же непосредственно отвечает  всеми своими делами. Будучи лишь полномочным представителем Народа-суверена, Президент одновременно всецело активен и всецело пассивен: он движет всем в государстве, но ничего не привносит от себя, а только выполняет волю Народа. Народ и Президент действенно едины до неразличимости, но «онтологически» они полагаются различными, в этой игре единства и различия и заключается весь фокус: утверждение Президента в качестве единственного и непосредственного представителя воображаемого субстанциального Народа обеспечивает самолегитимацию власти; Народ в этой модели народовластия функционирует как алиби для авторитарного государства.

 

Эта воображаемая конструкция жизнеспособна и обладает практической реальностью постольку, поскольку отдельные индивиды и различные категории населения инвестируют в нее: идентифицируют себя с Народом и признают Президента своим защитником и опекуном. Реальным «базисом» белорусской модели «народовластия» служит политическая экономия страха – система, в которой можно выделить, по меньшей мере, три рабочих блока:

 

1) спонтанное генерирование страхов и боязней опытом жизни в меняющемся мире (страха самостоятельного выбора в ситуации ценностной неопределенности, боязни жизненной и профессиональной несостоятельности в новых условиях, страха перед бесконтрольной рыночной стихией, боязни социальных конфликтов, этнического насилия, разгула преступности и т.п.);

 

2) расширенное воспроизводство страха перед нестабильностью «большого мира» посредством «идеологических аппаратов государства» (государственных масс-медиа, системы образования, подконтрольных общественных организаций, системы социальной работы)[i];

 

3) запугивание посредством использования репрессивного аппарата авторитарного государства; здесь следует обратить особое внимание на «мягкие» репрессии, не требующие применения физического насилия и осуществляющие производство и распределение страха[ii] (проблем с карьерой или бизнесом, увольнения,  отчисления из учебного заведения и т.п.); мягкая репрессия сдерживает и упреждает практические проявления нелояльности, причем не только явно оппозиционной деятельности, но и вообще личной независимости, самостоятельности в суждениях и поступках.

 

Система политической экономии страха генерирует поддержку власти; причем, в действительности смысл «поддержки» варьирует в весьма широком спектре, включающем, в частности: искреннюю приверженность политическому авторитаризму; нужду в государственной опеке и социальных гарантиях; боязнь перемен и связанной с ними неопределенности; неверие в перспективность противостояния сильной власти; прагматическое встраивание индивидуальных жизненных проектов в существующую систему; нерефлективное принятие политического порядка, каким бы он ни был. Таким образом, мотивов и степеней поддержки много, и они весьма различны, но официальное воображаемое сплавляет это многообразие в единый интегральный эффект поддержки Президента всем Народом.

 

В свете современных представлений о демократии становится понятной специфическая перверсивность официальной белорусской модели: здесь осуществление «народовластия» на деле означает стирание политического. Во-первых, в том смысле, что единственным политическим субъектом в этой модели оказывается Президент: ведь субстанциальный Народ не является действующим лицом, точнее, единственным его (воображаемым) актом является передача Президенту мандата на суверенную власть. Но в таком случае личные идиосинкразии, пристрастия, фобии, колебания настроения и т.п. А.Г. Лукашенко (человеческого субстрата Президента) обретают непосредственно политическое значение. Причудливо перемешиваясь с личным, публично-политическое утрачивает свою определенность.

 

Во-вторых, под прикрытием официальной мифологии всё решающего и всё движущего Президента расцветают многообразные аппаратные авторитаризмы. Представление о Лукашенко как о злом гении, стоящем за всеми гадостями и несправедливостями в Беларуси – это простая инверсия представлений о нем же как лично обеспечивающем движение каждого комбайна (и, вообще говоря, всемогущество Президента прямо пропорционально воображаемой субстанциальности Народа). Аппарат символически унижен, но практически именно ему принадлежит реальная власть на всех аренах социального взаимодействия, и это позволяет говорить о Беларуси как всецело администрируемом обществе.

 

В-третьих, белорусская модель «народовластия» деполитизирует население. «Гражданская» позиция здесь предполагает добровольное самоограничение: бремя принятия политических решений передоверяется власти («я не занимаюсь политикой», «политика меня не касается»), существующий порядок воспринимается как квазиприродная рамка повседневного существования, горизонт мышления и действия замыкается в сфере частной жизни (бытовых, семейных, карьерных и т.п. проблем). Более того, безопасность и обеспеченность приватного напрямую зависит от добровольно принятой политической индифферентности. Парадоксальным образом белорусское «народовластие» фактически переводит общество в дополитическое состояние, а политический процесс в целом приобретает характер инсценировки.

 

Поэтому и президентские выборы инсценируются не только в смысле нарушений при их проведении и злоупотреблений при подсчете голосов: действительное скрытое значение этого действа не совпадает с публично объявленным.  Это не политическое волеизъявление граждан, выбирающих высшее должностное лицо в своем государстве, а ритуал воспроизводства замкнутой белорусской "реальности". Жертвы политической экономии страха подтверждают свою замкнутость в частной жизни, авторитарная власть легитимирует саму себя, используя Народ как алиби.

 

Такие выборы по определению не могут быть событием, у них темпоральность воспроизводства предзаданного образца. На первый взгляд может показаться, что ничего нового не произошло и на этот раз: А.Г. Лукашенко одержал очередную «элегантную победу», оппозиция потерпела очередное сокрушительное поражение, международная реакция сюрпризов тоже не преподнесла. Неужели впереди опять бесконечный тупик?

 

Нет, этим выборам все же была присуща событийность, чреватая стратегическим изменением ситуации. Прежде всего, имеются в виду массовые гражданские протесты 19-25 марта, которые оказались вторжением политического в инсценированную политику. Граждане решились на прямое противостояние мощной репрессивной машине, чтобы отстоять свое человеческое достоинство, право самостоятельно определять свою жизнь и судьбу своей страны. Наверное, у многих участников не было ясного представления об альтернативном пути развития, но было твердое убеждение: так, как сейчас, в Беларуси больше быть не должно. И, отстаивая это убеждение, они шли на риск и были готовы на самые серьезные жертвы. Конечно же, революция не могла состояться: слишком неравны силы, слишком слаба организация, но значение гражданского протеста велико: вторжение политического, пусть кратковременное и локальное, пробило брешь в замкнутой белорусской "реальности".

 

В системе политической экономии страха, поддерживающей официальную модель "народовластия", постепенно происходят структурные изменения: больше становится тех, кто способен без государственной опеки выстраивать свою жизнь в "большом мире" и не отзывается на оклик идеологических аппаратов государства. Отсюда следует повышение роли откровенно репрессивного воздействия, что снижает «бесшумность», а значит, и эффективность работы системы. Она еще достаточно работоспособна, для того чтобы обеспечить власти прагматически достаточную поддержку. Но, с другой стороны, следует учитывать, что официальная модель "народовластия" предполагает единство и неделимость Народа: у воображаемого суверена не может быть рассогласованных частей. И если становится явным, что существенная часть граждан решительно против авторитарной власти, и эту часть не подвести под категорию горстки проплаченных из-за рубежа изгоев и отщепенцев, то в функционировании модели "народовластия" происходит системная ошибка; нужно допускать то, что здесь невозможно по определению, потому что самоубийственно: самостоятельную политическую активность населения, ценностный плюрализм, независимую публичную сферу и т.п.

 

За видимым восстановлением пресловутой белорусской «стабильности» скрывается фундаментальная неопределенность будущего. С учетом этой неопределенности едва ли реалистично прогнозировать сроки перехода от специфического белорусского «народовластия» к обычной демократии. Ясно лишь, что эта перспектива напрямую зависит от динамики дальнейших вторжений политического в инсценированную политику, от публичных акций граждан, самоотверженно заявляющих о своем неприятии системы общественной гетерономии.

 

 

[i] См. подробнее: Фурс В. Белорусская реальность в системе координат глобализации (постановка вопроса) // Топос. № 10. Минск, 2005.

[ii] Идею «мягких репрессий» мы позаимствовали из доклада Маргариты Бальмацеда на конференции «Беларусь на перекрестках посткоммунизма» (Вильнюс, май 2005).